АССАМБЛАЖ
(хроника)
Жил в некие, не очень-то давние времена, надменный и нравный правитель. Подданных жесткой рукой держал он в узде, и перечить ему не смел ни холоп, ни вассал.
1
Cамый первый ассамблаж однажды поутру в саду возле высочайшей канцелярии появился. Нормальное такое себе гипсовое изваяние досточтимейшего влаcтителя. Очень даже приличное – и по форме, и по содержанию. Симпатичное даже. Властитель стоял в натуральный свой рост – безо всякого постамента, ну, прямо так, на мощеной дорожке, на трость опирался, в небо глядел и шляпу, чтоб не свалилась, на затылке свободной рукой придерживал. Как на грех, правитель росточком малость не вышел, так что и копия его гипсовая, без надлежащего пьедестала, смотрелась не властно как-то. Не внушительно как-то смотрелась!
Но рост – это дело пятое, может, сошло бы как-то… Вот только скульптор безвестный вдобавок зачем-то у ног владыки лужок натуральный высадил, а на лужке баранчика беленького пасстись поставил. Славный такой баранчик (невзаправдашний, разумеется), повернувшись к владыке курдючным местом, мирно настоящую зеленую травку щипал. Баранчик-то этот почему-то тогда правителя особенно зацепил…
2
Кто изваял, зачем, каким манером поставил – никому из чиновной перепуганной братии не ведомо оказалось, и выяснить не удалось. Одним словом – самовольство сплошное. Натуральное, следовательно, хамство.
Властитель, надо ж такому случиться, как раз в канцелярии в этот час находился, и из окна изваяние дерзкое в саду в момент углядел.
Оскорбился властитель. Не то чтобы как-то особенно, но достаточно – гордец-то потомственный был, исконный! А главное, что взыскательного правителя тогда в презлую досаду ввело, что какой-то наглый холоп поставил его августейшее изваяние рядом с каким-то тупым бараном, да еще этаким местом к нему развернутым.
Схватил он в негодовании крайнем со стены свой кавалерийский топор, сбежал со всех ног во двор, да как со всей мочи ахнет по изваянию мерзкому, а следом и по барашку безмозглому – только белая груда осколков, да каркасы от фигур и пооставались.
После, как гнев владычий на спад пошел, приказано было скурпулезнейшее дознание учинить – кто, да зачем! С того все между охальником неизвестным и властителем и началось.
3
Долго ли, коротко ли искали – теперь уж запамятовалось. Ерундовым дело тогда посчитали, пустой блажью властительской. Через короткое время и искали-то для проформы больше – спустя рукава. Когда, глядь, однажды, месяца так через три, а ассамблаж дурацкий снова, но уже (позорище то какое!) возле тайной канцелярии ночью, будто из-под земли, вынырнул. Да к тому же на этот раз на лужке уже пара барашков кормилась, а властитель, шляпу придерживая, не в небеса глядел, а на животинку паскудную, теперь уже дважды к нему этим самым местом завернутую.
Это была уже не холопья наглая выходка, а настоящая смута. Потому разозлился властитель на этот раз куда как страшнее. Начальника канцелярии тайной поставил во фрунт и так всыпал, что его домой чуть живого под руки увели. А начальник, как оклемался, следом всех нижних чинов, кто был к сыску причастен, приказал прилюдно на площади выпороть. А высших чинов – в отставку немедля отправил. Словом, навели шороху: сменили враз, почитай, всю тайную канцелярию.
Тут уж забегали все, будто им фитиль в это самое место вставили. Ни единый разгильдяй после раздачи такой от дел не отлынивал. День и ноч