10 августа 1899 г., Херсон
Вероятно, дорогая Юлиана Александровна, Вы уже истощили весь запас бранных слов, в большом изобилии бережно хранившихся у Вас для меня… А почему, Вы думаете, я молчал так долго?.. Вот это и есть одно из бесчисленного множества отвратительных проявлений дрянной натуры так называемых художников и поэтов!.. Порой как заговорит, так его пожарной трубой не остановишь, а порой из него раскаленными клещами не вытянешь ни одного звука… Таковы уж эти пернатые избранники богов! А из Очакова ведь я уехал не 1-го, а 5-го… И это опять черта так называемого художника. Никогда нельзя верить, чтобы он в точности исполнил свое обещание даже тогда, когда ничто постороннее ему не мешает. Целых пять дней я боролся со своим чувством привязанности к очаковской обстановке, начиная от моря и связанных с ним в знойное лето приятных ощущений и кончая непрерывным визгом и плачем детей, рипеньем разбитой гармоники и хрюканьем ручной свиньи… (Ваше последнее письмо попало сначала в Херсон, потом в Очаков, а оттуда опять в Херсон)… И чувство это тем более было интенсивно, что мне Херсон очень не понравился… И все так неопределенно, безвестно впереди!.. Когда все это кончится?.. Зачем такое насилие одного над другим?.. Зачем личность и свобода человека так мало гарантированы от произвола и насилия?.. И делалось мне очень нехорошо… И стыдно мне было, что не пишу Вам, не отвечаю вовремя на Ваши бесценные письма… но не мог побороть себя… простите!.. Приехал я в Херсон в 4 ч. утра 6-го августа и только в воскресенье нашел себе комнату с мебелью… в польской интеллигентной, хотя и бедной семье (вдова с детьми: два гимназиста, студент под большим подозрением и замужняя дочь). Комната моя очень большая по размерам (8 × 10 шагов), три окна в одной стене, одно — в другой. Обстановка не богатая, но очень удобная (большой стол, комод, диван, железная кровать и целых пять венских стульев, да еще умывальник). Ход отдельный, перед окнами три громадных акации и тут же водопроводный кран — двор очень чистый, весь обсажен деревьями. Плачу я за эту комнату с прислугой и с самоваром всего 10 р., на дом же носят мне обед в 2 блюда за 10 р. в месяц. Лампу мне дали с зеленым абажуром, графин. Впрочем, наученный опытом, я более подробно не буду описывать свою келью, хотя есть еще немало интересного в ней… Корзина моя дошла благополучно… Здесь имеется иконостасное заведение и меня приглашают туда… Сейчас пойду и узнаю условия… Это все жандармы за меня стараются… Новости, сообщаемые Вами, мне не были известны, хотя я не сомневался, что запросят названных Вами лиц, — я сам указал на них в памятной записке.
Гаппо на мое грозное письмо написал мне очень трогательный ответ и этим сразу искупил свою вину — покаяние полное, хотя и смягченное разными посторонними причинами и обстоятельствами. Выходкой моей, оказывается, Джиоев называл карикатуру. Гаппо очень просит не заводить с ним объяснений ввиду того, что он нам как цензор еще может пригодиться. Пока, addio!
…Я сбегаю в иконостасное заведение и сейчас же сообщу Вам результаты… Черт бы их побрал! Ходил на совершенно противоположный конец города, и мне объявляют, что хозяина нет дома… сегодня приедет — приходите завтра… Я все-таки посмотрел работы его мастеров и расспросил их, на каких условиях они работают. Оказывается, — служат помесячно за разную цифру (от 15 до 100 р.) со столом и без стола… Работают с 6 ч. утра до 6 ч. вечера с часовым перерывом для обеда… Вот тебе, думаю, художн