I
Нет, Саломея не похожа на Клэр.
Клэр — нежная, двоящаяся мечта, прекрасная и зыбкая. Десятки работ в современном газдановедении написаны о том, как этот «нечеловеческий и странный образ, в котором фантастическое смешивалось с настоящим» [1, с. 78], странствовал в творчестве Гайто Газданова из романа в рассказ, из рассказа в роман, образуя неавторские циклы [2], оттенял героя, усложняя его одновременное существование в реальном и вымышленном мирах. Многие годы читатели задавались вопросом, действительно ли эта обрусевшая француженка существовала и была настолько хороша, что очертания ее проступали в памяти «сквозь снег и метель, и безмолвный грохот величайшего потрясения» [1, c. 86], или она стала всего лишь выдумкой, умственным прибежищем для измученного разума Коли Соседова — мальчика, юноши, а потом и мужчины, вырванного судьбой из привычной жизни. Мысль, истончившаяся до предела, как бунинские воспоминания о дореволюционной России или заговариваемая на счастье шмелевская солнечная картинка «Лета Господня».
Конечно, мы знаем про Татьяну Пашкову, в которую юный писатель был влюблен в Харькове, с которой долго дружил и которую кто-то из знакомых прозвал «Клэр».
Но знаем и комментарии слависта, профессора Массачусетского университета и первого исследователя творчества Гайто Газданова Ласло Диенеша к рассказу «Третья жизнь», в нескольких строках намекнувшего на программность этого текста. Отсюда берут начало рассуждения многих филологов о героине, долгие годы незримо сопутствующей типичному газдановскому персонажу-наблюдателю и становящейся его Музой (обязательно с большой буквы).
Так, Дмитрий Коломин пишет: «Рассказ “Третья жизнь” можно обозначить как творческую доктрину Газданова. С его помощью не только открывается глубинное содержание “Вечера у Клэр”, но и других произведений автора, складывающихся в художественный цикл, которые читаются как развернутые метафоры творческой эволюции в ее неизбежном направлении к “видению с лицом женщины”, к Музе» [2].
Неудивительно, что в Музе принято угадывать черты Клэр [3]. Эта теория легко обосновывается текстом «Ханны», труднее — <Ольги>, едва-едва — «Эвелины и ее друзей».
II
Совсем не похожа на Клэр героиня рассказа «Судьба Саломеи», вздорная румынка «с примесью цыганской и еврейской крови» [4, с. 510]. Очень красивая: «У нее были большие серые глаза с неизменно сердитым выражением» [4, с. 511], далеко не глупая, но экзальтированная особа. «Она не знала таких вещей, как скорость света, разница между арифметической и геометрической прогрессией, логарифмы или закон притяжения. Но в области искусства у нее были познания столь же обширные, сколь неожиданны» [4, с. 510]. Казалось бы, типичный персонаж ранней Тэффи, нечто среднее между дурой Одетт из рассказа «Прелестная женщина» и феерической истеричкой из текста «Демоническая женщина». Например, читаем в последнем: «Обществен