Александр Хутиев. Воспоминания о жизни

Записано дословно Фатимой Бутаевой

Предисловие

Представляю вниманию читателей фрагменты из бесед с моим братом Александром Петровичем Хутиевым, Аликом, как называла его мама, точнее обе наши мамы, его и моя, Фуза и Зоя Салагаевы, двоюродные сестры. Эти записи велись в его доме под Москвой. Все приведенные ниже технические детали — калибры труб, протяженность и точный маршрут трубопроводов, характеристики газов и нефти — он помнил до конца своих дней так же четко, как и всю свою жизнь.

Что было главным в моем брате? Это был очень большой и очень нежный человек с сочувствующим сердцем и тонкой душой, благородный тем природным врожденным благородством, которым Господь пометил редкие души. По-королевски, по-рыцарски… Быть таковым — значит быть нерасчетливым, великодушным, не жалеть ни сил своих, ни средств, отдавая их безвозмездно и даже без просьб, а просто потому, что хочется, чтобы мир был именно таким — красивым, изобильным, радостным, населенным довольными, счастливыми людьми, у которых есть кров и еда. Он, который так часто голодал и скитался, никогда не забывал, каково это, и не хотел, чтобы было так с кем-нибудь другим. И еще поразительна тонкость этого удивительного интеллекта. Не мощь даже, с этим все ясно, а именно мгновенность и точность анализа. Этот мозг, шутя расправлявшийся со сложнейшими чертежами, механизмами и неподъемными проблемами, способен был почувствовать малейшие душевные движения, подчас скрываемые чувства другого человека и одним взглядом схватить и понять о нем главное. И всегда его неизменно спокойные и краткие суждения как о ситуациях, от глобальных до внутрисемейных, так и о людях, от родных до случайных, оказывались впоследствии верными и точными, убеждаюсь в этом всегда…

Я старалась оставить максимум авторского стиля — неспешных воспоминаний, набегающих картин, когда все уже совершено, доказано и ясно. Это рассказ человека, просто удовлетворяющего интерес другого, мой интерес. Не стремящегося рассказать о себе миру, а просто отвечающего на мои вопросы. Без страстей. Со спокойной уверенностью, что все было сделано правильно и она того стоила, жизнь имеется в виду. Перед нами яркий узор из событий, удержанных необыкновенно сильной памятью. Он дает, во-первых, представить, какой была та стремительно уходящая в прошлое невероятная эпоха, которую очень мало кто помнит из ныне здравствующих. И второе: какие появляются в народе могучие, удивительные люди, они как крупные драгоценные самородки. Мой брат выжил в нужде, выучился и своими усилиями поднялся, пройдя путь от голодного, измученного непосильным трудом крестьянского мальчика до выдающегося строителя, изобретателя, руководителя самой важной отрасли российской промышленности — нефтегазовой.

«Мы всем помогали. Мы были сильными», — это о стране. «Сильный» — самая высокая у него похвала. А единственное достойное человека занятие — «работать до результата»!

Фатима Бутаева

Октябрь 2025 года

Я родился в 1937 году в Дигоре¹. Хорошо помню 1943 год, когда в Дигору вошли немцы. Все мужчины, в том числе наш отец Петр Бабуевич Хутиев, а также четверо его братьев, Будзи, Павел, Бало и Борис, воевали на фронте. А Георгий, пятый брат отца, был электросварщиком и во время войны варил танки в городе Чирчик² под Ташкентом. Все пятеро целыми вернулись с войны, что было большой редкостью…

Узнав, что в село входят немцы, женщины с детьми ушли в лес прятаться. Помню ту долгую дорогу, около восьми километров, до леса. Была снежная зима. В чувяках пешком через реки мы шли по холодной воде. Шли целые сутки. К ночи взрослые, а это были главным образом женщины, в том числе и наша мама Фуза (ее девичья фамилия Салагаева), сгребали в кучи ветки, валежник. Мама укрыла все это каким-то тряпьем и легла, а мы, как кутята, разместились на ней и под ней. Нас было четверо: самый старший брат Юрик, Марат, который был на два года старше меня, и еще сестра у нас была Света, красивая девочка, мама всю дорогу несла ее на руках, ей было меньше года. Прожили мы в чаще леса всю зиму, месяца два-три. С нами в лесу была и жена дяди Будзи Ирина с пятью дочерьми. Старики, мой дед по матери Татари Салагаев и Дзамболат Калицев, муж моей тети Саринка Салагаевой, сделали для нас шалаши из веток и сена. В лесу есть совсем было нечего. Мы собирали в поле остатки кукурузы и топинамбура. Помню до сих пор и его сладковатый вкус и постоянное мучительное чувство голода…

Света умерла вскоре после войны от менингита. После войны родились умершие в младенчестве брат Жорик, еще один мой брат и сестра, которой имя не успели дать. И я всех их, маленьких, помню. Всех четверых. А маме тогда было 26–27 лет, она 1917 года рождения. Из пяти же дочерей Будзи, что зимовали с нами в лесу, сейчас осталась в живых одна Эмма, только фамилия ее теперь не Хутиева, а Кесаева.

А тогда, во время оккупации, измученные невыносимыми тяготами, умирая от истощения и страха, мы осмелились вернуться домой. Помню все улицы и дворы во льду. Село занято немцами. У моей тети Саринка их человек пять проживало в трех комнатах. Жили они и в нашем доме тоже. Мы теснились все вместе, а они занимали почти весь дом. Поэтому фактически всю войну я пробыл в доме у тети Саринка вместе с ее сыновьями Ахсаром и Борисом. Ахсар³ был на два года старше меня. Борис, инвалид, не мог ходить. У немцев было мясо, консервы, хлеб, сухари. Они подготовились к зиме. А мы доедали их остатки. К нам, детям, некоторые из них относились хорошо. Особенно их повар. Он меня поднимал, подбрасывал, играл со мной, еду давал — у него дома остался такого же возраста сын, и было видно, что он тоскует по нему.

Когда закончилась война, нам пришлось много трудиться. Мама работала в поле. Нас тоже брала на работу, хотя мне было шесть лет, Марату — восемь, Юрику — девять-десять. Юра умер в 18 лет. Сотрудники военкомата во время подготовки старшеклас­сников к службе в Советской Армии заставили их бежать от Дигоры до Мостиздаха около шести километров. Ребята, ослабленные голодом и военным временем, из-за пробежки очень устали и, дабы отдохнуть, легли на холодную землю и заснули. Это стало причиной того, что у Юры началась пневмония, его ослабленный организм не мог сопротивляться болезни, и пневмония перешла в туберкулез, от которого Юра умер, как умирали тогда сотни вокруг — туберкулез в те годы был смертным приговором. Почти в каждой семье случалась такая трагедия. Борис, брат отца, тоже из армии пришел с туберкулезом. Но он, к счастью, вылечился, прожил долгую жизнь, книгу написал по шахматам. Этот самый младший мой дядя до конца своих дней работал с молодежью. Ребята постоянно приходили к нему за поддержкой, за советом. В его доме дверь всегда бывала открытой, пока однажды кто-то его не ограбил. Унесли ордена, медали Великой Отечественной войны…

Помимо пяти братьев, у отца были и сестры, Санета и Дзинка. Дзинка родилась инвалидом, из-за проблем с ногами ходить она не могла. Но, несмотря на это, была лучшей во всем районе портнихой и кормила всю семью. Работала Дзинка в артели инвалидов. В теплое время года она добиралась туда на своей низенькой тележке. А зимой моей обязанностью было отвозить ее на санках, что было, конечно, тяжело для меня. Однажды я заигрался в снежки с мальчишками и забыл о Дзинка. Привез с опозданием. Начальница артели, мать нашего знаменитого земляка Кима Цаголова⁴, меня тогда побила по-родственному — она была Салагаева, как и моя мама.

Так вот, с малолетства, с шести, восьми и десяти лет, мать брала нас в поле работать, собирать кукурузу, потому что есть было нечего, а работающим давали еду. Обычно это была халтама — вода, в которой плавали комки теста из кукурузной муки. Редко — кукурузный чурек: все те же комки кукурузного теста, только запеченные. Но если ребенок оставался дома, то ему не полагалось даже этого. Предельно ясный безжалостный лозунг «Кто не работает, тот не ест», один из главных советских лозунгов, распространялся и на самых маленьких граждан. Мы начинали с рассветом. Поле было недалеко, ходили пешком. Работали, пока не стемнеет. При этом кормили только один раз. Однажды нас не забрали с поля, не пришла бричка. И один из мужчин, охотник Никола Кодзасов, убил зайца, его сварили, а в суп кинули пару картофелин с поля. Внезапно примчался уполномоченный из партии, объезжавший поля. Он стал обвинять нас в воровстве картофеля и ногой опрокинул весь казан с супом. Так мы все и остались голодными в ночном поле ждать свою бричку.

Помню мой первый рабочий день в поле. Мне шесть лет. Отец, Марат, Юрик и я — мы все идем за бричкой, а идти 12 километров. Я от слабости присел на край брички. Мы были так голодны, что рвали и жевали зеленый терн, росший у дороги. Когда приехали, то дали нам халтама, но мы не смогли есть. Все дети, кто поел терн, и я тоже вырвали эту халтама. Мне было очень плохо, но больше всего обидно, жалко, что потерял эту халтама. Отец уложил меня в тени, а сами они ушли работать. А когда мне полегчало, то повариха Дуна, наша соседка, спросила:

— Гъæуй ма дæ? [Хочешь еще покушать? (диг. ⁵)]

— Бæргæ гъæуй. [Конечно, хочу].

И она мне налила еще миску, с самого дна, самое вкусное, где было много муки…

Работали мы всегда. Школа, а в свободное время поле. Другие играли в футбол, бегали, а мы трое всегда работали. Я так завидовал тем ребятам! Но мы были самой бедной семьей в селе. Отец пришел с фронта и сразу стал тяжело работать, чтоб только прокормить семью. Частенько ходил в лес, пилил дрова и продавал их. В остальное время трудился в поле… И наши детские руки были необходимы. Мы все делали и в поле, и в доме. Родители ни копейки не видели — с колхозниками рассчитывались трудоднями, а не деньгами. На трудодень человеку давали немного продукции, все той же, что мы сами и вырастили. Денег никто не видел даже. Но я благодарен судьбе за эти уроки труда. Мы были приучены преодолевать все трудности и упорно работать до конца, до получения результата. А из тех, кто гонял в футбол, уже не осталось никого, спились, погибли.

В школе я учился хорошо за счет великолепной памяти. Уроки делать дома было некогда, работали. Помочь мне никто не мог. Мама была абсолютно неграмотная, ни читать, ни писать не умела. Она очень хотела учиться, но рано осталась без матери, а Татари, ее отец, привел новую жену. Мачеха плохо относилась к сироте и заставляла постоянно работать, об учебе в школе не было и речи. Фуза нянчила всех новых детей и тяжело трудилась по дому. А мне помощь в учебе и не нужна была. Я всегда сидел за первой партой и все усваивал на уроке благодаря великолепной памяти. Особенно мне удавалась математика. Учитель даже советовал стать математиком. А вот по русскому результаты были стабильно низкие. Это помешало мне после школы поступить на филфак, невзирая даже на помощь моей тети, Зои Салагаевой⁶, которая преподавала в СОГУ. Благодарен судьбе, что не поступил. Пошел в нефтяной техникум города Орджоникидзе (позже Владикавказский горно-металлургический техникум). Туда поступить мне помогла Зоя Салагаева. Она попросила профессора Ольгу Николаевну Туаеву, руководителя отдела образования в правительстве Северной Осетии, чтобы меня приняли в техникум. Я хотел быть механиком, но было место только на строительный факультет. Я тогда думал, что строитель — это вечно грязный рабочий на стройке, и поэтому не хотел туда. А директор техникума мне сказала: «Это самая лучшая специальность, потому что ты все будешь уметь и везде будешь нужен». Потом я понял, что она была абсолютно права. В студенческие годы я и двое других студентов снимали комнату во Владикавказе на крохотную стипендию. Тогда и долгие годы потом я остро нуждался в жилье. Поэтому всю свою жизнь строю дома. Ели мы в студенческие годы, помню, только макароны, самое дешевое, что было. Вареными или жаренными на постном масле. С тех пор их не люблю и никогда не ем. Несмотря на трудности, учился я в техникуме хорошо, без единой тройки. Окончил в январе 1957 года, в 19 лет, с дипломом по специальности «техник-строитель».

Был направлен на работу по распределению в город Куйбышев (ныне Самара). В этом районе находилось Отрадненское нефтяное месторождение. Его только недавно, во время войны, начали разрабатывать. Отрадное и Бугуруслан, башкирское месторождение, граничат. Но Бугуруслан разрабатывали еще с дореволюционных времен. А в конце 50-х все это стало расширяться, большая стройка началась.

Зима. 7 февраля. На мне папины брюки, папина куртка из овчины — кæрцæ (диг.), папины сапоги. Их подошвы совсем стерлись, скользят, он их до этого 8 лет носил, но пришлось отдать мне. Приехал на станцию Толкай Куйбышевской области. Мороз –20 градусов. Ночь. Снега по крышу. Автомобили не ездили, дороги не расчищались, только поезда ходили. Два вагона. Переполненных. В центре вагона стояла печка, и в ней каменный уголь давал тепло. Я протиснулся к печке… Так и доехал. Есть было нечего, денег не было. Еле дождался утра и пошел в СУ-17. Там встретил меня работник. Никогда не забуду его фамилию — Подходов. Он прежде всего накормил меня — нарезал несколько ломтей сала с хлебом. И у меня сразу появились силы.

Взяли меня на должность плотника. Но на самом деле я помогал прорабу делать разбивку — ставить вешки рабочим, чтоб по кратчайшему пути тянуть трубопровод. А где ставить вешки, я нивелиром определял. И, поскольку хорошо разбирался в чертежах, я рабочим давал задание. Недели через две меня отправили на место окончательного трудоустройства в поселок Приютово, это Башкирия. Местное население — татары, башкиры, чуваши. Дали мне место в вагончике с 11 ребятами. Зима. Работать на промысле невозможно из-за глубокого снега. Но я не бездействовал, а стал заниматься чертежами, готовить себя к началу работ. Думал постоянно, днем и ночью, над техническим заданием. А надо было установить на берегу реки насосы для перекачки воды на месторождение нефти. Помещение для насосов — это цилиндрической формы конструкция. Толщина стен — 1 метр, диаметр — 25 метров, глубина установки — 25 метров. Я получил только задание и чертежи. Никаких пояснений больше. Со времени окончания техникума в Орджоникидзе не прошло и шести месяцев… Я никогда не изучал этого. Пришлось все продумывать самому. Получалось, что вначале надо вырыть на дне реки яму, смонтировать опалубку для стен, залить бетон в опалубку и ждать две недели, пока схватится. Потом выбрать со дна грунт и, таким образом, заглублять и наращивать конструкцию еще и еще. И каждый раз ждать по две недели для закрепления нового участка. А времени у меня — только короткое лето, когда земля податлива. Колоссальный труд.

Я начертил развертку конструкции. Решил заготовить заранее железобетонные части, сделав стены конструкции не сплошными, а наборными. Тогда остается летом только переносить готовые участки «стакана» в яму. Постепенно заглубляя, одновременно монтировать сверху новые готовые куски, подращивая цилиндр сверху одновременно с его заглублением. Это было новым техническим решением, позволившим монтировать новые насос­ные станции не за два месяца, как раньше, а за два-три дня. Огромный успех! Экономия времени, материальных и человеческих ресурсов! А мне 19 лет… Как додумался? А что еще делать зимой? А вы что зимой делаете? Меня отец научил работать.

В реальности все оказалось гораздо сложнее. Круглосуточно, ночью и днем, мы выбирали со дна ямы грунт с водой, так как вода из реки, которая называлась Дёма, прибывала постоянно. Но теперь, благодаря моему изобретению, время этого изнурительного труда сократилось с двух месяцев до трех дней. И уже через полгода я стал мастером, то есть прорабом. Немного увеличилась зарплата. Я в 20 лет фактически руководил участком, а это около 30 человек. Мы тянули трубопровод. Руководить надо было всеми процессами, в том числе и сварными работами (сваривали трубы по стыкам), и определением того, по какому пути тянуть трубы, поскольку нами закладывались новые ветки. Тянули мы здоровенные трубы в 70 сантиметров диаметром. Земля там промораживается на полтора метра, значит, надо трубы тянуть еще ниже, заглублять их метра на два. В трубе этой идет вода под огромным давлением, до 120 атмосфер, толщина стенок трубы — 15 сантиметров. Вот такие масштабы! Насосная станция для перекачки воды предназначена для так называемого законтурного заводнения. Вот что это такое: по берегу подземного нефтяного озера, залегающего на глубине полутора-двух километров под поверхностью земли, располагаются вкруговую скважины, через которые подаваемая через вышеописанные трубы вода с близлежащей реки под давлением 120 атмосфер закачивается под пласт с нефтью для того, чтобы вытеснить нефть вверх, в другие трубы. В результате этого выбирают 10 процентов нефти в смеси с обводненным грунтом. Максимально выбирают эту нефть. Это все обычно эксплуатационники делают. Я учил все сам, по чертежам.

Тогда же я сделал еще одно рационализаторское предложение. Нужно было повысить уровень реки Дёма для того, чтобы облегчить технологический процесс. Я придумал загружать в русло реки камень, в результате чего при том же количестве воды уровень ее повышался. Камень я покупал у местных жителей на свои премиальные деньги. Все были довольны. А я стал получать все больше премий за перевыполнение плана и инновационную активность.

Всего через год, когда мне исполнилось 22 года, я уже был назначен начальником участка, где в моем подчинении находились не 30, как прежде, а 70 человек. Я со всеми ладил — был приучен с детства уважать людей труда, поскольку сам был крестьянином. И меня люди тоже любили. Я никогда не грубил, не кричал, как это было принято у начальства, тем более что все подчиненные были старше меня. Сначала они отнеслись ко мне с недоверием из-за возраста, но потом стали уважать, видя меня в работе. Если я кем-то был недоволен, то говорил не ему самому, а его товарищам: «Он, наверное, думает, что я не знаю, что он плохо работает, выпивает на работе. А я все вижу, но пока не принимаю меры». И человеку, конечно, передавали, он реагировал на сделанное в тактичной форме замечание. Так мы обходились без конфликтов.

Потом меня перевели в башкирский город Нефтекамск. Там я долго проработал, очень много всего сделал. Вспоминается такой случай. Однажды приехал на месторождение с партийной делегацией Алексей Николаевич Косыгин, один из трех главных руководителей СССР. Мне поручили выступить перед ним, потому что я всегда без бумажки говорил, четко, по пунктам. А в конце я выделил пункт о безопасности труда. Дело в том, что газ наших месторождений содержал около шести процентов сероводорода. Это сильнейший яд, одного вдоха достаточно, чтоб человек умер. И такие случаи при утечке газа бывали. А утечки были всегда, так как такой газ химически активен и прожигает в металлических трубах множество отверстий. Их латают, заваривают, но все равно даже проходить мимо очень опасно. И я поставил перед собой задачу добиться передачи нам автобусов, чтобы возить людей через опасные участки на работу в них, а не в открытых грузовиках. Об этом я и рассказал в своем выступлении, что очень понравилось Косыгину, и он похвалил меня в своей итоговой речи. С этого момента все стали по-особому ко мне относиться, поздравляли, пожимали руку, здороваясь. И вскоре нам дали около десятка новехоньких, самых лучших автобусов марки «Икарус» для перевозки рабочих. Их было даже слишком много, так что мы несколько автобусов отдали подшефным школам.

В 1980 году я в составе группы инженеров и руководителей получил Государственную премию СССР за разработку нефтяных и газовых месторождений. А доктором технических наук я стал вот как. Оренбургский газ, о чем я упоминал выше, на шесть процентов состоит из сероводорода, токсичного и химически активного вещества. И весь трубопровод от Оренбурга до Зейской ГЭС, все 500 километров, составляли участки из труб диаметром один метр с колоссальным давлением этого токсичного газа, 40–50 атмосфер. Трубы эти приваривали встык вручную. И по шву сварки, т. е. каждые 11–12 метров по ходу трубопровода, очень скоро возникали тысячи свищей из-за воздействия сероводорода, да еще и под таким давлением. Из этих свищей хлестал ядовитый газ, все приходилось постоянно заваривать снова — бесконечный и бесполезный процесс. А я придумал места контакта долго и медленно нагревать, а потом так же охлаждать, по сути, производить закалку стали. Такой способ я в детстве наблюдал у нашего кузнеца в Дигоре, в колхозе. И теперь решил попробовать на трубопроводе. Вся процедура термообработки стыка занимала около семи часов. Половину этого времени каждый стык медленно нагревали до 200 градусов, а затем в течение трех с половиной часов медленно охлаждали. Энергию для нагрева подавали обычные электростанции на колесах. «Закаленные» таким образом стыки были устойчивы, и к тому же снижался риск для обработчиков стыков.

Еще одна моя инновация — разработка методики автоматической калибровки труб. Обычно перед ручной сваркой концы труб подгоняли друг под друга кувалдой вручную — неточно и громоздко. Я придумал аккуратно рассредоточить по стыкам взрывчатку и проводить микровзрывы, которые и подгоняли края стальных труб друг к другу и одновременно приваривали трубы по стыкам. Занимать это стало всего по полчаса на один-два стыка вместо многочасового молочения тяжелой кувалдой, чаще всего на морозе — такой уж в тех краях климат. Но внедрение этого изобретения предваряли многочисленные эксперименты, которые проходили на полигоне ВНИИГАЗ⁷. Я сам проводил эти испытания в подземном укрепленном бункере. Защита докторской проходила уже после получения мною Государственной премии. Собственно, я и не думал становиться доктором технических наук, поскольку не видел никакой необходимости в этом для своей работы. Ведь все эти изобретения я сделал, чтобы улучшить нашу работу. Меня уговорил подать свои изобретения на докторскую один из моих земляков. Когда я вышел делать доклад на ученом совете, члены совета встали, приветствуя меня. «У нас еще никогда не защищался лауреат Государственной премии СССР», — объяснил председатель.

А вот диплом об окончании вуза я получил, когда уже был опытным практиком, руководителем строительства. На работе начальство настояло: «Петрович, ты такой большой начальник, а диплома об окончании вуза у тебя, выходит, нет, только техникум, который окончил в далекой юности во Владикавказе. Непорядок! Хоть заочно получи высшее образование». Я его за два года получил, окончив Куйбышевский политехнический институт.

А еще я очень долго отказывался вступать в определявшую в то время все сферы жизни государства коммунистическую партию, хоть эти отказы и мешали моему карьерному росту. А не хотел я потому, что то был мой протест против положения крестьян в СССР. Ведь крестьяне не имели даже паспортов. Это значит, что и в соседний район они не могли выехать. Этакое, по сути дела, рабство намертво привязывало крестьян к колхозу, силой принуждая работать на земле до конца, иначе голодная смерть. У крестьян не было ни зарплат, ни пенсий. Так жили мои родители, все мои родственники и односельчане. Из этой среды я вышел. И я не хотел вступать в коммунистическую партию. Но потом обстоятельства вынудили меня это сделать.

Меня перевели в Москву. Я стал главным инженером главка Нефтегазстрой СССР, потом начальником главка. Мне подчинялось множество строительных трестов при нефте- и газопромыслах по всему СССР. Трест — это очень крупная структура. Мы запускали компрессорные станции, я обычно подъезжал к пуску и все проверял. Случалось, сам крутил гайки, работал руками, потому что я весь процесс знал досконально. В комиссиях участвовал и министр нефтяной и газовой промышленности СССР Сабит Атаевич Оруджев. Целыми днями мы работали в полевых условиях. После этого Оруджев решил сделать меня своим заместителем, то есть я почти уже был назначен заместителем министра нефтяной и газовой промышленности СССР. Но не успел им стать — Сабит Атаевич скоропостижно скончался, и команда, как это обычно бывает, сменилась.

Мы строили все обслуживающие нефтепромыслы структуры и прокладывали трубопроводы на земле и под водой не только в республиках СССР, но и в других странах, например во Вьетнаме. По работе я объездил очень много стран, мы всем помогали, мы были самыми сильными. Но больше всего меня радуют мои заслуги перед Осетией. Как-то мне позвонил Билар Емазаевич Кабалоев, руководитель Северо-Осетинской АССР, и попросил помочь газифицировать Чиколу и весь Ирафский район. Дигора к тому времени уже снабжалась газом через Ардон, в этом тоже помог я. А в Чиколу надо было вести ветку из Кабарды. Это должна была быть крупная труба, 30 сантиметров диаметром, с высоким давлением. На такой объект нужно было разрешение министра нефтяной и газовой промышленности СССР. Его-то республика и не могла получить без моей помощи. Я попросил Кабалоева подготовить письмо министру нефтяной и газовой промышленности СССР Оруджеву, тому самому, который очень меня уважал. Я знал, что он никогда мне не откажет, и сам передал ему письмо. Так в Чиколе и в Ирафском районе, в четырех селах равнинной части, появился газ.

Следующей целью было газифицировать Озрек. Там жили дигорцы, которые обратились ко мне за помощью. Я точно так же, через Оруджева, помог и им. И чиколинцы, и озрекцы меня встречали тогда очень тепло. Сейчас, наверное, никто уже и не помнит тех времен, когда газа не было, только уголь и баллоны в лучшем случае. А времена тогда были трудные, и многие другие районы страны также остро нуждались в газификации, но строительные мощности не позволяли осуществить это в полной мере. Без моего личного участия Осетия бы еще долго находилась в числе неприоритетных регионов. А позже я добился газификации еще трех сел в районе Урсдона — Карман-Синдзикау, Дур-Дура и Лескена.

Москва, 2019–2021 гг.