Андрей Ермолаев. Требуются мужчины до 35 лет

Рассказы

Перед лицом начальствующим

Со времени появления первой записи в моей трудовой книжке я пришел к выводу, что работы, которые я выполнял, делились на две категории. В первой ценился процесс, во второй главным был результат. Случалось смешивание этих характеристик — когда моей профессиональной деятельностью руководили. Тут желание моих начальников наблюдать работу противоречило моему желанию окончить ее в возможно краткий срок. При работе в коллективе оказалось, что одни желают демонстрировать ход работы, а для других важно получить результат. Наблюдаю я это противоречие давно и как иллюстрацию могу привести сюжеты, разделенные интервалом в полжизни.

Коллектив Государственного комитета охраны природы моей республики был молод и жизнерадостен. И словно для того чтобы уравновесить эти качества сотрудников, жизнь наделила нашу команду руководителем, который своей персоной компенсировал эту легкость общения в коллективе. Его библейское имя-отчество Исраэль Сулейманович напоминало о субординации, а огромное окно его кабинета у входа в здание облегчало руководство коллективом. Его наблюдательность была сверхъестественной. Почти все сотрудники при приеме на работу прошли через его цепкий взгляд из-под густых бровей. Исключение составлял его начальник, чью кандидатуру согласовывали не в республике, а в Москве. Передвижение служебного транспорта со специалистами, их отъезд и возвращение — все происходило перед его окном и откладывалось в его памяти. Не могу припомнить, когда на его лице появлялись положительные эмоции.

И вот в противовес Сулеймановичу в природоохранную систему судьба забросила, как комету, его антипода. Георгий носил фамилию уроженца Грузии. Благодаря быстрому уму, природному юмору и общительности этот специалист отдела экологической экспертизы стал настоящим «витамином жизни» для коллектива. Все головоломные документы, оказавшись на его столе, вскоре переставали представлять угрозу окружающей среде. Георгий грамотно выявлял все риски, заложенные в этих проектах, и как дисциплинированный сотрудник, окончив работу, выходил из здания перекурить. Перекинуться шуткой с Георгием, дымящим сигаретой, стало счастливой приметой перед выездом на проверку соблюдения природоохранных требований.

Вернувшийся с планерки мой начальник ошеломил указанием руководства:

— Теперь каждая проверка должна заканчиваться вскрытием нарушения и составлением протокола. Специалисты, не обладающие этими способностями, тут не нужны.

— А как же будут оценивать работу экспертного отдела? Они на проверку не выезжают.

— Не наша забота! Тут Сулейманович выволочку устроил из-за Георгия. Чем он занят, интересовался. Ему отвечают — экспертной работой. Он спрашивает: как он справляется? Валера, его начальник, отвечает, что это лучший специалист, а Исраэльевич ему: загрузи его работой, чтобы я его не слышал и не видел!

На перерыве, столкнувшись с Георгием, я услышал от него:

— Как прошел день донора?

— О чем ты?

— Ну, время планерки приравнивается ко дню донора.

— Ах, вот как! Сам-то как его пережил?

— Жду, чтобы начальство определилось в желаниях.

— Это в каких?

— Что выбирает — процесс работы или ее результат.

…Прошла целая жизнь. Жизнь, правда, не бросала от Амура до Туркестана. Маршрут был другой — от реки Терек до берегов Невы, потом берег Черного моря и Владикавказ.

Охрана природы теперь заключалась в создании эстетического восприятия прилегающей территории у покупателей супермаркета. Со временем я узнал о всех сроках появления вредителей на растениях, украшающих территорию. И тут меня сосватали в расположенный через дорогу диспансер. Там одномоментно лишились и озеленителя, и дворника. Завхозу диспансера так приглянулось состояние моих подопечных цветов, кустов, деревьев и газонов, что для меня раздобыли чью-то трудовую книжку, и я стал «слугой двух господ». Теперь попасть на вторую работу стало просто — только дорогу перейти. Озеленение диспансера мне напомнило сельские школы. Так же в автомобильных покрышках росли цветы вдоль въезда на территорию, фруктовые деревья и ряд лип вросли кронами в провода электролинии. В память о субботнике стволы деревьев, столбы и бордюрные камни были выкрашены белой краской. Газон представлял собой богатый перечень сорных трав, бравших приступом ряды многолетних цветов. Словом, не сады Версаля.

Уменьшив размеры крон, роняющих листья и семена на тротуары, и нанеся урон армии газонных сорняков, я заметно сократил время ухода и уборки полученной территории в диспансере. Летняя жара сказывалась на многолетних цветах, но регулярный полив из леек давал растениям запас сил, чтобы выглядеть декоративно. Очередным утром, радуясь тому, что все работы здесь закончены и можно приступать к делам на другой моей работе, я вдруг зацепил ногой шланг, растянутый через весь двор.

— Это вам для полива, — раздался за спиной голос моей начальницы.

— Так из него лейку наполнять чуть ли не пять минут.

— Руководство хочет видеть, как вы работаете.

— Вы меня приглашали не для шоу перед руководством, а для получения результата. Результат есть — цветы цветут. Коллекция фантиков сметена. Если меня хотят видеть, могу подарить фото.

Я вспомнил Сулеймановича и Георгия. Снова — здорово. Человек, который делает работу и понимает всю цепочку своих действий, отличается от того, кто знаком лишь с конечным результатом этой работы или отдельным ее этапом. За время моей жизни я многократно наблюдал, как работой профессионала руководили специально обученные люди. Они знали, как выглядит конечный результат. Но все подробности, ему предшествующие, были или неинтересны, или не до конца известны.

Как пример напомню главный атрибут субботников в моей республике — беление стволов деревьев. Не много осталось мест, где результат этой работы считается красивым и полезным для растений. Когда я рассказываю, что белят стволы молодых деревьев для снижения ущерба тонкой коре при перепадах температуры
в конце зимы, мне не верят. Еще бы! Белим-то мы весной, когда до конца зимы еще три времени года. Это пример руководства специально обученных людей. Когда они руководят профессионалами, то разницу в знаниях восполняют парадигмой — «я — начальник, ты — дурак». Вспомните изречение: «Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство»¹. А теперь наложим такой стандарт понимания рабочей ситуации на масштаб республики. Белить взрослые деревья с таким рвением, что этот порыв распространяется на бордюры и столбы, стало символом мартышкиного труда, который на наших глазах становится традицией. Традицией, которая якобы должна объединять людей. Но люди объединяются благодаря разуму, а не механическому подражанию. Иначе все это рвение сводится к старому медицинскому анекдоту: «Больной перед смертью потел?» — «Да». — «Это хо-ро-шо!»

Требуются мужчины до 35 лет

«Требуются мужчины до 35 лет». Пять поколений назад открывали рот и по зубам убеждались в здоровье будущего работника. Сейчас для этого есть паспортные данные. Я свободен и ищу работу сам. Интересно, почему не написали точнее: «Требуются мужчины моложе 35 лет»? Ну раз не написали, значит, у меня еще есть шанс. Мне 35, и я ищу работу в Пушкине, переехав сюда с Северного Кавказа.

Работники Центра занятости чувствовали себя ангелами в чистилище. Они нам могут душу спасти, а мы не внемлем их советам. Из моих дипломов — биолога-преподавателя и инженера-эколога — не признавали второй, так как в то время я одновременно учился в институте и работал в Комитете охраны природы. Не хотелось зарабатывать на жизнь преподаванием естественно-научных дисциплин, которые подросткам неинтересны, ведь они точно знают, что это им не понадобится. Начинать, когда в семье трое детей, да еще с задержкой в тринадцать лет, глупо. В Древней Греции педагог должен был присматривать за поведением сына хозяина во время его учебы. Я свободен и зависеть от поведения моих учеников не хочу. Значит, остаются объявления для мужчин с возрастом до 35 лет.

Вот, например, для желающих зарабатывать и получить специальность «помощник кузнеца». Умение рисовать приветствуется.

На улице я раскрыл карту Пушкина — определить, где находится кузница ООО «Стек». Было морозно, и щеки остро чувствовали малейший ветерок. Я ощущал, как бумага карты впитывает тепло моих пальцев.

Срежу путь через парк, решил я. Благо зима, и проход бесплатный. Похоже, что у выхода из Центра занятости было теплее всего. Я обгонял прохожих, но тем не менее чувствовал, как с каждым перекрестком мои ноги мерзнут все больше. Я перешел на бег трусцой. Снег был первым, и дорожки в парке не скользили. Мимо сплетения снежных кружев деревьев и кустарников я спешил, не желая ни на секунду остановить взгляд на абстрактных скульптурах из снега и веток. Взгляд мерз, встречая белое пространство парка. Выбежав на горбатый мостик, я с восторгом увидел огни костров вдоль дальней ограды. Их яркое пламя словно оживляло бело-черный мир.

Обрезки дубов давали восхитительный жар вокруг костра. Я протягивал к нему ладони, чувствовал его коленями. Тепло уходило в белое небо, и от этого воздух дрожал над пламенем. Все тепло дней, которые пережили эти дубы, согревало меня сейчас. Я благодарно взглянул на угли и заспешил к выходу из парка.

На проходной завода мужчина спросил:

— Куда?

— На работу, помощником кузнеца.

— Проходи.

Удивляясь, я вышел во двор и увидел впереди облако пара. Понимая, что за паром должен быть его источник, я вошел в него, обошел лужу, от которой он поднимался, и увидел дверь — за ней раздавались удары по железу. Открыв дверь, я сразу оказался в цеху с бетонными стенами. Два горна и пневматический молот, когда-то покрашенный зеленой краской, стояли слева вдоль стены, а маленький письменный стол с тумбами — под окном напротив двери. Прямо передо мной располагался огромный, сбитый из досок прямоугольный стол. Под столом валялись рыжие от ржавчины и дырявые от времени неестественно большие листья и несуществующие в природе железные цветы. На столе лежали листы бумаги, а на них — рисунки этих цветов и листьев.

Я с удивлением отметил, что все, кто находился в кузнице, имеют славянскую внешность. На Кавказе я привык считать человека со славянским типом лица потенциальным союзником в непредвиденной ситуации, потому и сейчас воспринял это как добрый знак. Заметив среди присутствующих человека в не подходящей для работы в кузне одежде, я подошел к нему и сообщил, что пришел по объявлению и хочу пройти обучение и работать. Добавив про умение рисовать. Скорее всего, мое короткое устное резюме оказалось до того непривычным, что одетый получше сказал, что я буду работать с Димой и прийти нужно к восьми утра завтра. Все присутствующие в кузне были здоровыми мужиками. Разница между нами была как между моими десятикилограммовыми гантелями и самодельными монстрами, лежащими здесь около турника.

* * *

Добравшись домой, я перерыл свои журнальные вырезки и нашел ту, где перечислялись названия кузнечных инструментов — хотя бы называть их буду правильно. И приготовил свой слесарный молоток.

До восьми утра я уже стоял в холодной кузне. Пахло шлаком. Детали ограды Михайловского замка лежали под столом. Ветхость их поражала: ржавчина проела дыры, и от этого все части растений выглядели как прошлогодняя листва в оттепель — темные, со светящимися на просвет отверстиями. Компания «Стек» выполняла заказ на изготовление новых элементов ограды. Старые детали служили образцами, а на бумаге были изображения их компоновки. Размеры элементов ограды поражали. Гигантские гладиолусы выглядели останками древней, неведомой флоры.

Дима пришел третьим. Я получил задание принести для горна четыре ведра кокса размером с грецкий орех. Мой молоток оказался как нельзя кстати. Куча кокса находилась рядом с лужей теплой воды во дворе. Орудуя молотком, я выполнил требуемое и превратил в щепки для растопки подвернувшийся ящик. Повесив пуховик, я поймал на себе взгляды кузнецов, которые были, как я уже заметил, чуть ли не вдвое крупнее меня. Орудуя у горна, я не услышал, чтобы они говорили о работе. Уловив паузу, я подошел к Диме и сообщил ему, в общем-то, очевидное: горн готов и с чего начинать.

— Возьми заготовку и нагрей ее.

Благо я вчера перечитал свои вырезки.

— До какого цвета?

Дима с интересом на меня взглянул.

— Нагрей до желтого.

На мое счастье, я вспомнил вчерашний раздраженный разговор о том, что при «белом» нагреве металл «горит». Закидав коксом заготовку, стал ждать, когда красный цвет металла станет светлеть сквозь дыры между кусками кокса, светящегося белым. Каждый раз, когда я ворошил горящий уголь, чтобы уловить момент появления желтого цвета, к горну подходил Дима и нагребал на заготовку куски кокса. Поскольку я не отходил от горна, то не видел, что происходило в кузнице, но тема работы в разговорах не поднималась. Наконец красный цвет пропал, точно выгорел, и в дыры между белыми овалами кокса высветило желтым. Я снял с подставки клещи с длинными ручками, ухватил заготовку и потянул из угля наверх. Так и есть.

— Дима, — позвал я.

Никто не шел. Я оглянулся через плечо. Дверь из кузницы была открыта. Я набрал воздуха и заорал:

— Дима-а-а!

Появился Дима.

— Где шперак?

— А я знаю? — ответил я. — Я за цветом следил.

Дима шагнул к железному ящику, взял шперак и вставил в наковальню.

— Клади.

Сдуру, не перехватив заготовку, я положил ее на шперак.

— На середину! — скомандовал Дима.

Я предположил, что, раз у края листа не было изгиба, его там и будут делать. Уцепившись клещами в край заготовки, я в запале был готов придержать ее рукой. Дурацкое желание. Я ухватился за клещи двумя руками. Выставил центр ровного края заготовки на вершину шперака. Металл начинал краснеть. Дима ударил сверху, и лист прогнулся. Стиснув пальцы, я держал заготовку за самый край, напрягаясь всем телом, чтобы она не выскочила в момент следующего удара. Еще! Край листа приподнялся. Еще! Лист стал походить на настоящий. Я перехватил руками ручки клещей у самого шарнира. Еще удар! Лист изогнулся, уже светясь красным цветом.

— В горн! — распорядился Дима.

— Дима, дай вторые клещи.

— Что, не удержишь? — спросил он.

— Удобнее будет.

Губы клещей были прямыми, и удерживать ими изогнутый край заготовки было непросто. Клещи с губами в виде дуги в кузне были одни, и работал ими другой кузнец. Шперак представлял собой большой чекан, вставленный в наковальню бойком вверх. На боек накладывалась заготовка и изгибалась от удара в соответствии с поверхностью бойка шперака.

До обеда продолжалось чередование нагревания детали и ее изгибание на шпераке. Время, когда края заготовки легче всего изгибались, совпадало с желтым свечением металла. Дима объяснил, что с покраснением листа требовались большие усилия для того, чтобы придать ему требуемый изгиб. В конце века неизвестный художник выбрал для этих листьев перистое жилкование. И обозначение мест прохождения жилок делалось на шпераке с другим бойком. Это действие занимало минуту времени, и эта минута была кульминацией всех этапов работы — от сортировки кусочков кокса, появления желтого цвета заготовки, моих криков «Дима, готово!», усилия по удерживанию светящегося желтым цветом листа до ударов молота у самого лица и оживания раскаленного металла, когда на его поверхности выдавливалась дуга жилки. Создавался с жаром и звоном, с напряжением мышц рук след жизни в куске железа.

В кузнице включили свет. Как оказалось, это сигнал начала обеденного перерыва. Я снимал с вешалки пакет с перекусом, когда в кузницу вошел второй кузнец с мокрыми руками. Я понял, что кран где-то снаружи. Выйдя на холод, я увидел цепочки следов, ведущие к угольной куче рядом с лужей. Вернувшись, я предположил, что горн будет использоваться для разогрева еды, но ошибся. Вносить свои порядки в чужой монастырь не стоило, и я вынул свои ломтики хлеба с полосками сала и луковицей. Кузнецы заняли весь маленький письменный стол под окном и обсуждали, где стоит покупать обед. Судя по их снеди, заработки у них неплохие. Второй помощник кузнеца куда-то вышел, и я перекусывал один, сидя на стуле спиной к столу с изображениями деталей. За столом у окна расположились трое кузнецов. Ну да, чужой это монастырь. Дома на Кавказе не принято есть отдельно от тех, кто работает вместе с тобой.

А к концу обеда я увидел представление. Здоровяк-кузнец подошел к турнику и под одобрительные реплики стал часто подтягиваться. После обеда? Это выглядело неестественно. У меня сложилось впечатление, что это выступление устроили специально для меня.

Глянув на часы, я подошел к горну и включил вентилятор поддува. Появился Дима, держа прямоугольник железа, вырезанного газовым резаком.

— Разметь контуры рисунка.

На железе мелом был нарисован лист с жилкованием. Для разметки мне выдали зубило, которое я помнил еще по школьным урокам труда. Если первая половина дня прошла словно час, то разметка оказалась делом нудным и неудобным. Видавшее виды зубило оставляло слабые следы на рыжеватой поверхности железа. Меня это не устраивало. Я стал держать зубило под углом, ударяя по краю головки. Следы стали заметнее, но короче. Понимая, что мне надо сегодня обозначить весь контур, я, разметив края рисунка, стал соединять по контуру крайние точки. Работал я на широкой обожженной колоде. Ее поверхность была заметно ниже уровня стола, и неудобство места работы незаметно сказывалось на ее восприятии. Двигая зубилом по контуру, я шептал: «Твою…», а ударяя по краю зубила: «…мать!»

Конец дня превратился в час физкультурника. Кузнецы сменяли друг друга то на турнике, то у гигантских гантелей, демонстрируя, что есть еще порох в пороховницах. А я бил и бил по зубилу.

— Покажи, — раздалось за спиной.

Я встал из-за колоды. Дима зажег газовый резак и навел пламя на край листа. Железо стало наливаться темно-красным. Я обозленно подумал, что все мои страдания с зубилом были бы развлечением, будь лист металла отожжен заранее.

Часы на стене показывали без четверти шесть. Я поглядел по сторонам в поисках куска мыла и вышел к луже мыть руки. Я не стал спрашивать о работе на завтрашний день, полагая, что сегодня я справился со всеми этапами. Да и неотожженная заготовка отбивала всякую охоту разговаривать.

* * *

Я просыпался в пять утра, сразу запихивая орущий будильник под подушку. Пил сладкий чай с хлебом и несся под сереющим небом к той луже воды, от тепла которой не смерзалась куча кокса. Жизнь теперь состояла из двух цветов зимы: белого — цвета раскаленных углей кокса, и черного — когда нужно было переодеться, заснуть и дождаться белой части жизни. Приобретение навыка — начало всего. Прав Александр Сергеевич, «привычка свыше нам дана: замена счастию она». С каждым днем я все точнее понимал тонкости работы: на каких шпераках загибаются края железного листа, а какие дают борозду жилки по его изгибу; когда железо станет светиться желтым цветом; когда вытянуть заготовку из горна и как ее удобно перехватить для работы. Работа становилась предсказуемой. Я мог понять, сколько ударов молотом потребуется на очередном этапе.

Однажды, незадолго до обеденного перерыва, когда заготовка уже должна была начать светиться желтым, я позвал Диму, а он, что-то обсуждавший с кузнецами, не сразу подошел. Чуть погодя, достав заготовку, я не понял, что с ее цветом: все словно выцвело. Уложив заготовку на шперак, я услышал над ухом:

— Да ты ее сжег!

— Покажи где?

Он молотом прикоснулся к уже желтеющему краю. Там, словно край среза мякиша белого хлеба, виднелись волнистые неровности.

— Подходи быстрее, — сказал я ему, — не придется держать ее в угле.

— И вообще, медленно у тебя получается, — буркнул он, будто не услышав моих слов. — Больше не приходи.

Звуки в кузнице были теми же, но звучали как-то по-иному. Я полагал, что все идет как нужно. Сожаление и понимание, что это можно было сказать мне и утром, и, вообще, еще вчера. И уверенность, что всему причиной только что сказанные слова… Я положил заготовку на край горна и, доставая шапку из рукава, сказал наблюдающему за мной Диме:

— Быстро — это медленно без перерывов.

Я шел прочь, а внутри меня все кипело: как же так, русский мужик меня, тоже русского, выставил за дверь не по делу, а из-за обиды на слова. На Кавказе так не было. Погожий день непривычно лез в глаза. В холодном голубом небе пролетела галка. Я шел к бюро занятости, где требовались мужчины до 35 лет.

* * *

В начале мая, когда черная земля скрылась под молодой травой, а на ветках набухли и уже зазеленели почки, я спускался с платформы электрички. И вдруг увидел в толпе полузнакомое лицо.

— Здорово! — сказал я машинально и лишь затем вспомнил, что это парень из кузни, помощник соседнего кузнеца. — Как дела идут? Небось сам уже кузнец?

— Ага, щас! — ответил он. — Меня сразу за тобой уволили. Они помощников приглашали, чисто чтоб подсобники были, которым зарплату можно не платить.

— Вот же гады! И много таких, как мы, через них прошло?

— Много. Я даже удивился, когда ты ушел. У других столько заготовок сгорело… Ну будь здоров!

Вдруг в памяти всплыло: «Откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло».

Глядя на отходящих от платформы людей, я видел их уже по-другому. Нет, надеяться на них только потому, что мы одной крови, не стоит. Различие между нами именно в понимании зла и добра. Для другого, похожего на тебя, но всегда другого. Вот только встречаются такие так же часто, как боги, знающие добро и зло.