Стихи
Тополя в Томилино
А если времени нарушу
закон, а если я вернусь?
Найду излом знакомой крыши,
в проулка реку окунусь.
Косые тени вольно лягут,
и в луже синего стекла
далекое хлопот и тягот
апреля солнце. Тополя
ветвятся золотом пролитым,
парит и стынет птичья трель.
Сугроб хрустальным сталактитом
струится в талую купель…
Там день без счета и обмана.
Там смех позволен ни о чем.
Бессмертны все. И ангел-мама
неутомима за плечом.
Флюгер
Когда был жив мой папа, он поминок
из жизни не устраивал. Он умер
в библейском возрасте,
оставив только снимок
и двух детей на память маме-дуре.
И мамочка на жизнь сдавать экзамен
отправилась с протянутой рукою.
Хотя бы кто-то
положил ей просто камень —
простила б все родному Подмосковью.
Кто рано, кто попозже — зреют чада,
плывут гурьбой на западную заводь.
Европа им была
не скажешь чтобы рада,
но, поворчав, легла под русский лапоть.
Теперь я флюгер — ржавое коленце.
Все ветры дуют где-то на востоке.
— Кто ты теперь? —
неисцелимо скрипнет сердце
и бьется оземь вдребезги на строки.
Вам
Подстрочья тайные ловлю,
следов цепочки разбираю
в надежде, что свою петлю
вот-вот узнаю…
Напрасно. Поступью теней
бесследно я прошелестела
календарями ваших дней
и не задела.
Звонок
На часах половина жизни.
Значит, жить еще половину.
Губкой, смоченной в оптимизме,
растворяю лица патину
и звоню. Зеркала, кувшины,
пополуденный сизый гам…
За окошком стихи-снежинки.
Ни к чему они старикам.
Озаренья, порывы, музы…
За окошком пейзаж умолк.
Мне бы пухлых рожать бутузов,
исполнять вековечный долг.
Не жена, не подруга — голос
в недрах чьей-то чужой руки.
Никому неслышная морось
на холодном стекле щеки…
За окошком все та же сырость,
и все так же молчит природа.
Где-то скрипнула дверь и закрылась
тихим утром нового года.
Твоя Галатея
Я дышала
над влажным виском
темноты,
недосказанным словом
ласкала цветы,
поверяла привычные меры,
отраженья искала
в глубинах тенёт,
и кричала, и билась
под жалами нот,
и срывалась в седые кальдеры.
Проникала
жемчужными
реками в дом —
я была тебе глиной,
белела холстом,
отливалась в тугие хореи.
Мой возлюбленный!
Муж мой, Ваятель,
скажи,
для чего же сегодня
ты мечешь ножи
в беззащитную грудь Галатеи?
В гостях
Нега кресла в сумраке террасы,
ленное мерцание луны
скрасят неуют надбитой вазы
и гравюр, мертвящих со стены.
Теплятся истории чужие,
и часы отсчитывают вспять…
Здесь когда-то царь с царицей жили,
Их довеку стенам поминать.
Где твоя царица, хитрый старче?
Держишь на отшибе взаперти?
Молодую встретил, не иначе,
на греха истоптанном пути.
Ей на троне — ох, не усидится.
Перышки почистив от невзгод,
упорхнет, соскучившись в царицах,
и в цари тебя не позовет.
Неплохо
Неплохо жить и с маленьким приветом
витийствовать на общую луну.
А можно в полный голос — в рупор нета —
охаивать родимую страну.
Пока она трепещет, чуть живая,
молиться на рассвет и петуха,
спасителя вызванивать из рая,
пенять отчизне, как она плоха.
Но лучше — издалёка, с гайд-пенёчка
вещать, не сведав суммы дважды двух,
о злой планиде родины порочной
и ждать, когда она испустит дух,
рифмуя обличительные речи,
проклятьем унавожены слегка…
А мне кобылку бурую запречь бы
и к Пушкину — по утренним снегам!
Елене
Боттичеллиева проталина.
Беспощаден июльский зной!
Кем изломана, кем изжалена?
Ты когда-то звалась Весной…
Гелла ныне!
Повек вам, смертные,
за любовь принимать каприз!
Обернулась — и грезы светлые
рыжим хохотом расплелись.
Меня
Уже чинились злые перья
распять блоху,
когда пред ним раскрылись двери
на всем скаку.
И, словно в кукольном этюде,
воззрился он
на две готические груди
моих имен.
Но я просы,палась меж пальцев
цепочкой строк,
оставив ветром завиваться
сухой песок.
С тех пор не скачется, не спится,
загнал коня —
кого-то ищет по страницам.
Меня.