Одна из самых популярных тем в мировой поэзии — образ звезды. Символическая глубина концепта ЗВЕЗДА включает в себя множественные семантические пласты, полифоничность и вариативность которых связана с творческой идеосферой того или иного автора, с переосмыслением различных культурных традиций, с достижениями художественной мысли своего времени.
Звезда, как «один из древнейших общечеловеческих символов, астральный знак, символ вечности, <…> высоких стремлений, <…> эмблема счастья» [18, с. 175], неизменно сохраняла свою притягательность в создании субъективной картины мира в творчестве многих поэтов. Актуальность образа объясняется его семантической емкостью, так как звезда — это и небесное тело, и синоним души, судьбы, божественных откровений, поисков, аллегория творческих исканий. Глубокую многоплановость концепта ЗВЕЗДЫ можно найти в шедеврах мировой (Ф. Петрарка, У. Шекспир, Д. Байрон, Г. Лонгфелло, У. Вордсворт, С. Плат), русской (М. В. Ломоносов, А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Ф. И. Тютчев, А. А. Фет, М. И. Цветаева) и осетинской поэзии (К. Л. Хетагуров, А. И. Токаев, Д. А. Гатуев, Г. Г. Малиев, З. А. Хостикоева).
В стихотворении в прозе известного осетинского поэта начала ХХ века Дзахо (Константина) Гатуева «Звезда» можно выявить множественный символизм в использовании образа звезды, в котором соединились традиции библейской мифологии и модернистское мироощущение.
Текст построен по принципу притчи, в абстрактном пространстве с условным лирическим героем: «Он долго, долго шел… Туда, за высокие снежные горы, из-за которых торжественно-величаво поднималось красное горячее солнце <…>. Он шел через необозримые голые пустыни. И тогда зной неуловимым пламенем охватывал его исхудалое тело, раскаленным воздухом врывался внутрь <…>. Тяжелые капли черной крови выступали на потрескавшейся коже и, смешавшись с холодным потом, падали на горячий песок пустыни, который жадно проглатывал кровавую влагу. Он проходил дремучие леса» [5, с. 20]. Путь субъекта неизвестно когда начался и когда закончится. Он упорно идет по пустыням, лесам, ущельям гор, и ночью и днем, прорывается сквозь сучья, падает, израненный, кровоточащий, стремится вперед, «подталкиваемый неведомой, непреоборимой силой» [5, с. 20]. Это мучительное путешествие, полное боли физической (исцарапанный, теряющий куски мяса) и душевной (инвариантное одиночество), есть универсальное воплощение онтологии человеческой жизни.
Образы в тексте Гатуева намеренно реалистичны и представляют собой типичные элементы природного бытия: снежные горы, необозримые пустыни, дремучие леса, зной и холод, бешеный ветер — все они свидетели и источники страданий лирического героя, которые пытаются сломить его волю. Однако он упрямо стремится к далекой звездочке, что манит и направляет его путь: «И сквозь часто переплетавшиеся ветви, как через решетку, ему блистала далекая мерцающая звездочка» [5, с. 20]. В этом безумном бесконечном движении вперед он выбрал себе цель, его взор всегда устремлен к ней, к этой недосягаемой звезде. Для Гатуева мотив путеводной звезды, несомненно, связан с библейским образом звезды, указывающей волхвам место рождения Спасителя. Так и путник стремится к ней, чтобы также найти спасение, радость, покой и «возможность постижения божественного мира в его полноте» [13, с. 1181].
Однако если у Вифлеемской звезды была конкретная задача, с которой она справилась, то звезда Гатуева, напротив, ведет героя неизвестно куда. Семантическое поле устойчивого фразеологизма «путеводная звезда» в концептосфере осетинского поэта включает в себя как традиционные толкования (Полярная звезда, которую «…мореплаватели древности почтительно именовали <…> Путеводной звездой, так как по ней, точно стоящей на севере, можно было надежно определять путь» [4, с. 205]; Вифлеемская звезда, ведущая волхвов к месту рождения Иисуса Христа: «И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец» [Мф. 2: 9]), так и новое смыслонаполнение, связанное с мировидением человека ХХ века. Как утверждает исследователь русскоязычной осетинской литературы И. С. Хугаев: «Поэтический слух Дзахо утончался в значительной мере благодаря школе модернизма» [16, с. 6]. Поэтому путешествие лирического героя может трактоваться как экзистенциальный путь в никуда, к неизбежности смерти, а звездочка лишь атрибут неба, она ничего не обещает и не указывает. Как говорил Ф. Кафка: «Истинный путь идет по канату, который натянут не высоко, а над самой землей. Он предназначен, кажется, больше для того, чтобы о него спотыкаться, чем для того, чтобы идти по нему» [9, с. 7]. Так и субъект Гатуева спотыкается на своем «истинном пути», падает, поднимается, израненный, теряя кровь и куски плоти, бездумно стремится к свету равнодушной, недостижимой звездочки.
Этот бесконечный путь испытаний, с одной стороны, воспринимается исследователями творчества Гатуева как школа духа, где «…неведомая дорога не страшит героя. Могучая сила и вера в высокую жизненную цель способны преодолеть преграды» [6, с. 618]. С другой стороны, «непреоборимая» сила, подталкивающая лирического субъекта, есть суть проклятье, стремительный бег жизни в границах индивидуальной тюрьмы, где сквозь ветки-решетки индифферентным светом блистает звезда. Непреклонность героя может ассоциироваться с бессмысленным упорством Сизифа из философского эссе А. Камю. Звездочка у Гатуева — это всего лишь часть окружающей природы, где «красное горячее солнце» обливает «ликующими лучами и добрых и злых» [5, с. 20]. Здесь автор вплетает в свой текст очередную отсылку к библейской мифологии, ведь именно Бог «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5: 45).
Связь с библейской символикой мощный семантический пласт в трактовке текста в целом. Небесные светила (солнце, звездочка) неизменно ассоциируются с Богом, тогда как все, что связано непосредственно с лирическим героем, относится к земле (раздирающие ветки, острые скалы и т. д.). Свет солнца и звездочки инвариантный и самодостаточный, именно поэтому герой так стремится к своей безымянной звезде в попытке обрести спокойствие и гармонию, в противовес земному хаосу и страданию. При этом звезда Гатуева увлекает, но не ведет к истинной цели, это только глаза страдальца сделали ее своим ориентиром, чтобы облечь смыслом свой стремительный бег вперед. Как уже в конце ХХ века скажет С. Рушди, «мы глядим в вышину и надеемся, что звезды глядят оттуда на нас, мы молимся о путеводной звезде, прочерчивающей в небе путь нашей судьбы, <…> но для Вселенной мы значим куда меньше, чем она для нас, и звезды остаются на своих кругах, как бы мы ни мечтали об ином. <…> Судьбы наши здесь, на земле, и нет для нас путеводных звезд» [15, с. 77–78].
Таким образом, символизм концепта ЗВЕЗДА в стихотворении Гатуева включает в себя дихотомичность прочтения: традиционное толкование — путеводной, указывающей путь (Полярная, Вифлеемская звезда), и модернистское — экзистенциальная дорога во тьму небытия под обманным мерцанием звезды, которая не освещает верную дорогу и не обозначает место завершения мучений лирического героя.
Мотив путеводной/судьбоносной звезды присутствует и в поэзии другого известного осетинского поэта начала ХХ века —
Г. Г. Малиева в стихотворении «Песнь горянки», где взор несчастной женщины устремлен в небо, в поисках ее личной, собственной звезды. В осетинской мифологии считается, что «каждый человек имеет на небе свою звезду, которая рождается и умирает вместе с ним. О судьбе человека судили по его звезде: если она горит ярко — он счастлив. <…> Амондджын стъалыйы бын райгуырд (родился под счастливой звездой)» [12, с. 29]. Поэтому и женщина в тексте Малиева ищет свою звезду на небе, но поиск ее безнадежен:
Помню я, как мать родная
Говорила мне всегда,
Что для каждого на небе
Богом создана звезда.
У окошка сакли бедной,
Тихо голову склоня,
Взор свой с грустью каждый вечер
Устремляю в небо я.
Ярко, радостно играют
Звезд блестящие стада,
Но звезды своей меж ними
Я не вижу никогда.
Где же ты, звезда родная,
Где, грустя, мерцаешь ты?
Покажись хоть раз единый
Ты с бездонной высоты [10, с. 104].
Образ угнетенной, бесправной женщины-горянки — один из актуальных в осетинской поэзии, права женщин, их свобода волновали все прогрессивные умы национальной интеллигенции конца ХIХ — начала ХХ века (К. Л. Хетагуров, Г. М. Цаголов,
Б. М. Гуржибеков, С. К. Гадиев, А. Б. Коцоев, А. Б. Кубалов и др.). Малиев также не остается равнодушным к тяжелой участи женщин, которые в гнетущих жизненных условиях обречены «судьбою на зависимое, страдальческое существование» [3, с. 11]. Горянка Малиева каждый вечер устремляет свой уставший взгляд к радостным звездам, ища собственную, но ее нет на небе, либо она светит так слабо, что ее невозможно увидеть.
Известное высказывание О. Уайльда: «…мы все в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звезды // …we are all in the gutter, but some of us are looking at the stars» [19, с. 92] (цитата приводится в переводе автора статьи. — Д. Х.) находит измененное воплощение в стихотворении Малиева и теряет свою возвышенную концовку. Находясь в канаве, даже если и смотришь вверх, видишь лишь канаву, у взора нет перспективы, нет устремленности в светлую высь. По мнению видного исследователя осетинской литературы Ш. Ф. Джикаева, стихотворение Малиева — это горькая жалоба: «Ныфсæвæрæнтæй сæнтысынц мифтæ æмæ аргъæуттæ. Геуæргийы лирикон персонаж дæр йæхи буц дары уыцы мифтæй. <…> Дзæгъæлы агуры æрыгон сылгоймаг æгæрон тыгъды йæхи стъалы, — тызмæг æцæгдзинад рацæуы мифты ныхмæ, халы бæллиццон дуне, адæймаджы æркæны тыхст æмæ æрхæндæгмæ // Хранилище надежд — это мифы и сказки. Лирический персонаж Георгия также балует себя этими мифами. <…> Напрасно молодая женщина ищет в бескрайнем пространстве свою звезду, — жестокая реальность восстает против мифов, разбивает вдребезги мир грез, приводит человека к переживаниям и грусти» [7, с. 155] (перевод с осетинского языка представлен автором статьи. — Д. Х.).
От традиционной символики концепта ЗВЕЗДА Малиев взял именно фольклорную ее трактовку: «звезда человека» («адæймаджы стъалы»), следует отметить, что подобные предания существуют во многих мировых традициях (славянская, восточная культуры). Однако выбрав за основу привычные понятийные маркеры (судьбоносная, счастливая звезда), Малиев выходит на дополнительный коннотационный уровень: звезда должна быть, но ее нет. И если обратиться к тому, что «осетины верили: в небе столько звезд, сколько на земле людей. Потому в момент наступления смерти одна из звезд-светил падает с неба (арвæй йе стъалы рахауди)» [12, с. 519], то отсутствие собственной звезды на небе говорит о том, что горянка Малиева мертва. Это положение вновь заставляет вспомнить о времени создания стихотворения, о модернистской эстетике (страх жизни, боль и искажение действительности в мироощущении экспрессионизма), философии экзистенциализма (абсурдность всякого бытия и «упорство в жизни без утешения» [8, с. 264]. Тем самым «Песнь горянки» органично сочетает в себе социальную направленность, передавая
«переживания, думы и чаяния простых людей» [1, с. 244], и модернистское мироощущение с осознанием конечности, обезличенности и обыденности трагизма бытия. В контексте фольклорных представлений о звездах как о божествах, «к которым люди обращают свои молитвы и ждут от них помощи» [14, с. 193], в стихотворении Малиева героиня также отчаянно жаждет помощи с небес в бесплодных поисках собственной звезды.
По преданиям осетин, «падающие звезды — летящие ангелы. Куда падала звезда, там, говорят, бывал курган или холм, около них приносили жертвы и молились. По словам стариков, со времени революции не видно падающих звезд; должно быть, бог прогневался и не посылает ангелов» [17, с. 81]. Цитата, взятая из очерка известного советского этнографа-кавказоведа Г. Ф. Чурсина, своеобразно подтверждает утверждение модернистов о том, что время начала ХХ века — это время, оставленное Богом. Отчужденность и очужденность — основа самоощущения личности начала ХХ века, ведь «до сих пор люди переходили из храма, который разрушался, в храм, который воздвигался, покидали одну религию, чтобы вступить в другую, между тем как мы покидаем нашу религию, не зная, куда идти» [11, с. 289]. Нет ни ангелов, ни падающих звезд, нет спасения и опоры в религии и преданиях старины, горянка Малиева одна под равнодушными небесами, на земле, с ее страданиями без веры в какое-либо светлое начало.
Рубеж ХIХ–ХХ веков и начало ХХ века — время потери устойчивых контактов с Богом, с самим собой, со своим историческим прошлым: «Перелом веков означает смену языка, на котором небо (или бог) говорит с человеком. Теряя свою связь с предками, мы перестаем их понимать» [2, с. 156]. Подобную тотальную разобщенность демонстрирует и Малиев в стихотворении, где героиня под гнетом тяжелых жизненных условий превращается в механизм, выполняющий определенные семейные, бытовые функции, в тело, у которого отнята даже его звезда-душа. Отчего горянка и мертва уже при жизни, под весом не только реальных проблем, но и экзистенциальных, тех, которые свойственны модернистскому мироощущению.
Тем самым актуальные тенденции времени нашли отражение в осетинской поэзии начала ХХ века (Гатуев, Малиев) в трактовке образа звезды, семантически углубив его, дополнив уже устойчивые отсылки к библейской мифологии, мировому и осетинскому фольклору. В экзистенциальном взгляде на небеса герои Гатуева и Малиева осознают будничную трагичность и обреченность собственного жизненного пути, идентичного уже веками протоптанным человечеством дорогам к свету недосягаемой истины.
Таким образом, в конце исследования приходим к следующим выводам. Стихотворения Гатуева и Малиева посвящены исследованию образа звезды в пределах мифологического, неомифологического и модернистского дискурса. Символизм концепта ЗВЕЗДА в произведениях осетинских авторов базируется на традиционных трактовках путеводной (Полярная, Вифлеемская), судьбоносной звезды («звезда человека» — «адæймаджы стъалы»), но при этом приобретает особую семантическую глубину благодаря эстетике модернизма. Путь за звездочкой для героя Гатуева, по сути, бессмысленный, ведь уставший и изможденный путник выбрал ее произвольным ориентиром в своем бесконечном экзистенциальном беге-жизни. Горянка Малиева ищет каждый вечер после утомительного трудового дня на ночном небе свою личную звезду, но не находит. Следуя логике старинных осетинских преданий, у каждого человека есть на небе звезда, а когда он умирает, закатывается и она. Отсутствие собственной звезды символизирует в стихотворении Малиева смерть архаического сознания, а также отражает идеи экспрессионизма, где грани между жизнью и смертью стираются, а человек начала ХХ века в целом ощущает себя мертвым уже при жизни. Абсурдность, пограничность существования воплощает героиня Малиева, ее жизнь — тот же сизифов труд, как и для лирического субъекта Гатуева. Звезды в произведениях Гатуева и Малиева превращаются в мертвую эмблему, теряют традиционную символику (не ведут в правильном направлении, не являются судьбоносными), являя собой обманный элемент, фикцию, симулякр. Суть обоих концептов одна: они не играют ту роль, которую должны (указывать путь, символизировать жизнь каждого человека). Изнуряющий бег героя Гатуева и беспросветные тяготы горянки Малиева — это инвариантные свойства земного бытия, без надежды на избавление, без света звезды-истины.
В ходе проделанной работы открывается перспектива для дальнейшего исследования семантической парадигмы космогонической метафорики в осетинской литературе ХХ века.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ардасенов Х. Н. Очерк развития осетинской литературы. Дооктябрьский период. Орджоникидзе: Сев.-Осет. кн. изд-во, 1959.
2. Бакирова А. А., Пименова М. В. Символические признаки концепта «звезда» в современной русской поэзии // Известия ВГПУ. Филологические науки. 2020. № 1 (144).
3. Балоева И. К. Творческое наследие Георгия Гадоевича Малиева: проблематика и жанровое многообразие: автореф. дис. … канд. филол. наук. Владикавказ, 2006.
4. Бирих А. К., Мокиенко В. М., Степанова Л. И. Словарь русской фразеологии: историко-этимологический справочник. СПб: Фолио-Пресс, 1998.
5. Гатуев К. А. Стакан шейха. Орджоникидзе: Ир, 1981.
6. Дзапарова Е. Б., Хетагурова К. И., Хозиева И. Х., Асаева Н. А. Стихотворения в прозе в осетинской литературе первой половины ХХ в.: жанровая идентификация // Вестник Удмуртского ун-та. Серия «История и филология». 2022. Т. 32. Вып. 3. С. 615–622.
7. Джыккайты Ш. Малиты Геуæрги // Джыккайты Ш. Ирон литературæйы истори (1917–1956 азтæ). Дзæуджыхъæу: Ир, 2003.
8. Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде / пер. с фр. А. М. Руткевича // Ницше Ф., Фрейд З., Фромм Э., Камю А., Сартр Ж. П. Сумерки богов (сборник) / сост., общ. ред. и предисл. А. А. Яковлева. М.: Политиздат, 1990.
9. Кафка Ф. Афоризмы / пер. с нем. С. Апта // Кафка Ф. Собр. соч.: в 3 т. М.: Худ. лит-ра; Харьков: Фолио, 1994. Т. 3: Афоризмы. Письмо отцу. Письма. Из дневников.
10. Малиев Г. Г. Ираф (стихи на осет. и рус. яз.). Владикавказ: Ир, 1995.
11. Метерлинк М. Разум цветов / пер. с фр. Л. Вилькиной // Метерлинк М. Жизнь пчел. Разум цветов. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2023.
12. Осетинская этнографическая энциклопедия / сост. Л. А. Чибиров. Владикавказ: Проект-Пресс, 2012.
13. Поташова К. А. «Небо звездно» в поэзии Г. Р. Державина и В. И. Жуковского // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2025. Т. 18. Вып. 3. С. 1180–1186.
14. Рольгайзер A. A. Символическая интерпретация концептов ‘звезда’ и ‘étoile’ // Вестник КемГУ. 2013. № 3 (55). Т. 1.
15. Рушди С. Прощальный вздох мавра / пер. с англ. Л. Мотылева. СПб.: Лимбус Пресс, 1999.
16. Хугаев И. С. Генезис и развитие русскоязычной осетинской литературы. Владикавказ: Ир, 2008.
17. Чурсин Г. Ф. Осетины. Этнографический очерк. Тифлис, 1925.
18. Энциклопедия символов, знаков, эмблем / сост. К. М. Королев. М.: Эксмо; СПб.: Terra Fantastica, 2003.
19. Wilde O. Lady Windermere’s fan: a play about a good woman. London: E. Mathews and J. Lane. 1893.