Игорь Булкаты, Томас Чепайтис. Борзой

(Окончание. Начало см.: Дарьял. 2016. № 2)

Главы из романа

Кролик Цицерон

Полковник в отставке Вольдемар Пименович Парижский на пятьдесят втором году жизни в очередной раз был выдворен из двухкомнатной квартиры в Сытинском тупике. Жена его Инесса Соломоновна, дамочка все еще привлекательная, но немного помятая по причине употребления горячительных напитков, проводила его до двери, держа на уровне лица, будто шприц, длинный янтарный мундштук с дымящейся сигаретой, качнула широкими бедрами, запахивая на груди синее атласное кимоно с золотыми иероглифами, и, выставив сводящее с ума полковника колено, сказала:

— За барахлом, дружочек, зайдете завтра, а сейчас ступайте к черту! Не то участкового позову!

Участкового полковник вовсе не боялся. Он боялся потерять жену. Супругов мало что связывало, кроме общих привычек да мелких семейных тайн. Инесса Соломоновна грозилась участковым ради проформы, догадываясь, что полковник с ментом давно спелись. У них была общая застольная тема — Чечня. Хотя Вольдемар и не воевал, а служил снабженцем, рассказывал он про
войну с упоением, брызжа пьяной слюной, и слушать его, в общем-то, было интересно. Иногда хвастался шрамом под мочкой уха, якобы его духи подстрелили. На самом деле полковник обменял в Ханкале вагон просроченной тушенки на сорок курдючных овец. Через три недели его выследили и накостыляли по первое число, порвали ухо, полковник еле ноги унес. Если б захотели, зарезали бы как собаку. Словом, обошлось. Даже к награде представили. Порванным ухом и козырял полковник. Дочь их Полина, тощая двадцатидвухлетняя девка с плоской грудью и большими ногами исхитрилась соблазнить какого-то модельера и укатила с ним в славный город Мюнхен. По словам Инессы, теперь ее фото печатают ведущие глянцевые журналы. Полковник никак не мог поверить в это, пока однажды супруга не ткнула ему в морду изданием, на обложке коего красовалась особа в черном пальто и шляпе. Он признал дочь по родинке на щеке. Ну и хрен с ней, подумал полковник, одним рылом меньше.

С некоторых пор он стал брить голову. Инесса сначала соглашалась для потехи намылить ему череп и соскоблить опасной бритвой остатки волос, но это ей быстро надоело. У полковника была собственная однокомнатная квартира в Ясенево, на Вильнюсской улице, доставшаяся ему в наследство от родителей. Однако находиться там долго он не мог. То ли запах окурков, то ли давно неприбранная постель на древнем, разложенном книжкой диване, то ли дефицит уюта, усугубляемый ободранными обоями и этажеркой с пыльным рядом краденных из районной библиотеки томов Драйзера, Пикуля и Василия Белова, но атмосфера в комнате царила преотвратнейшая. Правда, иногда полковник собирал у себя в квартире единомышленников — тех, кому была небезразлична судьба России. Приходил и друг детства Владимир Ильич, бритый наголо мужик с бабскими, розовыми губами и тонким евнушечьим голосом. У него-то и перенял полковник манеру брить голову. Владимир Ильич, по слухам, служил в некой тайной организации, которая знает все обо всех, был доктором каких-то наук, писал умные книги на тему национальной идентичности и безвозмездно читал лекции всем желающим. Комната набивалась жаждущими пустить кровушки жидам и масонам, а заодно и всем олигархам. Приносили с собой водки и пива. А закуску почему-то не приносили, хотя полковник предупреждал не раз, что у него нет холодильника и ему негде хранить колбасу с плавлеными сырками. Владимир Ильич скреб жилистыми пальцами блестящий череп и негромким тенором рассказывал о том, как президент ежеутренне проплывает у себя в бассейне два километра, что у него акции во всех нефтяных компаниях, а русские пухнут от голода.

— Ну, ничего, — вздыхал он, — так долго не может продолжаться! Что-то должно случиться!

— А что именно? — заглядывали ему в рот соратники.

— Что именно? — переспрашивал Владимир Ильич.

— Да, что именно?

— Гм! — многозначительно произносил лектор и закуривал папиросу «Беломорканал».

Итак, полковник не мог долго находиться в своей квартире. Через два дня он заявился в Сытинский тупик, прихватив из продуктового магазина, что на Спиридоньевке, упаковку пельменей «Морозко» и авоську картошки. Отперев дверь собственным ключом, он проследовал на кухню и стал готовить завтрак. Инесса вышла из спальни с толстым кроликом на руках и как ни в чем не бывало уселась за стол.

День задался добрый. Полковник, утвердившись на кухне, начал обозревать ее глазом, косым и мрачным с похмелья. Инесса прижала к щеке кролика Цицерона, судорожно обнюхивающего утренний макияж хозяйки, и теребила ему спинку.

— Супчик с кроликом… самое то с похмелья! — сказал полковник.

— Оставьте моего кролика в покое! — томно ответила Инесса. — Цицерончик, ты жив?

Кролик шевелил длинными ушами и смотрел на хозяйку красными глазками, выражая сомнение в триумфе пацифизма на этом дристалище человеческих страстей. Если оный дикий и лысый кролик в штанах цвета вялого шпината и дальше будет продолжать свои людоедские выступления, ему, очевидно, несдобровать. Нет чтобы сказать — бульончик хорош прозрачный, чуть-чуть морковки и лука, и посадить его, Цицерона, рядом на стол, как это случалось и раньше, да нарезать ему соломкой морковки, за ухом почесать… Но кролик понимал, что лучше не лезть на рожон, что полковник, отрабатывавший командный голос и стиль в академии и уже не только к другим, но и к себе обращавшийся не иначе как «Стоять! Молчать! На первый-второй рассчитайсь!» и почему-то всегда у себя оказывавшийся первым, склонен к тактике мгновенного реагирования — хвать за уши, в кастрюлю, и попадет Cicero как кур в ощип, как индюк в суп… поэтому старался особо не думать, а полагаться на Бога. Благо и иконка с Божьей Матерью была прикреплена проволокой к его клетке. Но внутренне, конечно, он был настроен на памфлет, и пусть благодарят полковники свою Академию, что не обучали там кроличьему языку — какими огненными выпадами, дерзкими уколами и зажигательными инвективами разразился бы Цицерончик… Калашников с Токаревым отдыхают. Но мудрее, конечно, терпеливо сносить все и ждать вечерних игр с Инессой, и молиться, чтобы лысенького прибрала Нелегкая или Костлявая.

Цицерон научился гадить в небольшую хромированную мисочку с ручкой в виде зеленой виноградной лозы — трогательный атрибут сельской идиллии времен Викторианства. Он протискивал толстую задницу в клетку, зубами запирал за собой дверцу и садился на миску, как тетушка Глафира Савельевна, урожденная Гнысь, няня и родственница полковника, живущая нынче в Тульской губернии. Полковник рассказывал о ней с нежностью, на какую способен снабженец чеченского фронта. Цицерон никогда не страдал расстройством желудка, разве что хозяйка, сославшись на профилактику респираторных заболеваний, головками пожирала свежий чеснок вместе с докторской колбасой, а затем принималась дуть ему в мордочку, и кролик, пересиливая отвращение, снисходительно щурил левый глаз и изо всех сил сжимал анальные мышцы. Цицерон испражнялся коричневыми шариками — и если б не табличка «Кроличье дерьмо», шарики вполне можно было бы принять за душистый перец или остатки шоколадного пудинга. Когда мисочка наполнялась, Инесса выставляла ее на подоконник — подсохнуть, а затем выбрасывала в форточку. Мало ли что можно выбросить в форточку — залежавшиеся фисташки или косточки от маслин. Мисочка же бережно протиралась до блеска куском замши и возвращалась обратно в клетку.

Цицерону было шесть лет, весил он примерно восемь килограммов, и кабы не периодические посягновения на его жизнь со стороны полковника, кролик продолжал бы набирать вес. Но, может, оно и к лучшему, — стрессы и выбросы адреналина положительно сказывались на выражении его глаз. Куплен он был на Птичьем рынке в том возрасте, когда умиление вызывает всякая тварь, а уж тем паче кролики. К середине жизни Цицерон стал походить на философа Канта, неторопливо разгуливающего по мрачным набережным Кенигсберга. Разумеется, проблемами чистого разума кролик вряд ли был озабочен, но, глядя на него, полковник поджелудочной железой ощущал прямо пропорциональную зависимость гастрономических притязаний и социальной вражды. Бывало, Инесса брала Цицерона к себе в постель, нежила и холила, гладила и целовала, полковник же — за отсутствием надобности — был лишен доступа к старомодной никелированной кровати жены, посему мучительно страдал ревностью, которую можно было загасить дешевой водкой «Топаз».

Полковник вычитал где-то, что, ежели вообще не убирать за кроликами, то количество экскрементов за год может вырасти до 7,5 кг. Он перемножил вес на шесть лет и получил солидную цифру — 45 кг. То есть за все время проживания Цицерон отвалил им почти полкухни дерьма. Как-то утром полковник аккуратно высказал жене свои соображения относительно целесообразности пребывания на их жилплощади Цицерона и даже попытался разъяснить ей, что, к примеру, экскременты кита полезны для океана — они очищают водную среду, экскременты же кроликов, крыс и тушканчиков являются рассадником всевозможных бактерий. На что Инесса ответила кратко, но емко:

— Импотент!

Работа продавца книг может существенно расширить кругозор человека, а может превратить в скотину. Все зависит от тематики продаваемых книг и от контингента. Инесса трудилась на ниве книготорговли в павильоне «Семена» на ВДНХ. Наряду с саженцами и семенами она продавала шедевры полиграфического искусства, как то: «300 растений для вашего сада», «Груша, яблоня, слива. Новый садовый практикум», «Защита сада и огорода от вредителей» и т. д. Воспитанная на Серебряном веке, душа Инессы сначала протестовала, однако, убедившись в бесполезности этой акции в смысле пополнения бюджета и альтернативы между парным мясом и просроченной тушенкой, плюнула на все и отдалась течению жизни. Надобно заметить, что бурное течение мгновенно подхватило ее и вынесло на самую середину, где такие имена, как Пикассо или Матисс, произносились только применительно к маркам автомобилей. Благо внешние данные Инессы весьма способствовали этому. А началось все с Библиотечного института, что в Химках. Инесса успешно окончила его по специальности «библиотечно-информационная деятельность, русская и советская литература». Вполне солидный вуз, в котором некогда преподавал Афанасьев, соблазнивший ее поездкой на теплоходе «Бесстрашный витязь» по Золотому кольцу. В двухместной каюте теснота впервые в их жизни не вызывала раздражения. Напротив, Инесса не упускала случая потереться аппетитной попкой об ученые чресла благодетеля, постоянно мурлыча как мартовская кошка и царапая ему покатые плечи коготками. Николаевская пятиэтажка, в которой она проживала, находилась в Сытинском тупике, между Спиридоньевским переулком и Большой Бронной, и добираться до института приходилось на перекладных. Сначала на метро до речного вокзала, а оттуда на автобусе до Библиотечной улицы в Химках.

Инесса была девушкой не только видной, но и общительной, носила короткую юбку и очки. Левый глаз ее слегка косил, но это придавало дополнительный шарм — выглядела она провинциальной простушкой, хотя и не являлась таковой. Породистая красота — длинные сильные ноги и широкие бедра — в сочетании с наивностью (наивностью ли?) сводила с ума мужчин. В метро она смело закидывала ногу на ногу, чувствуя, как десятки пар глаз нахально лезут ей под юбку. Инесса же не меняла ни позы, ни выражения лица. В руках она держала раскрытый томик, скажем, Есенина — Пастернак или Цветаева могли отпугнуть потенциальных ухажеров — и читала стихи, не поднимала взгляда. Колени ее и бедра, обтянутые черными нейлоновыми чулками, вызывали усиленное слюноотделение. Мужики пачками ехали за ней до конечной станции, не в силах оторваться. А Инесса доезжала до речного вокзала, захлопывала книжку с золотой тесемкой в качестве закладки и свободной пружинящей походкой устремлялась к выходу. Среди воздыхателей были и четырнадцатилетние прыщавые юнцы, и пятидесятилетние солидные граждане. Некоторые поднимались за ней наверх и терпеливо отстаивали очередь на остановке, пока Инесса не садилась в автобус. Иные поворачивали обратно, чертыхаясь. Полковник тоже был пленен ее красотой, только в отличие от прочих слюнтяев добился ее. Он, как и все остальные, сопроводил барышню до речного вокзала, пожирая при этом глазами, сел вместе с ней в автобус и доехал до Химок. Разумеется, Инесса была польщена настойчивостью старлея с блестящими пушечками на погонах, но виду не подавала. Когда она приблизилась к входу в здание института, старлей решился представиться. Он молодецки щелкнул каблуками и, широко улыбаясь, произнес:

— Простите, скоро мне ехать служить в часть, не согласились бы вы выйти за меня замуж?

Девушка захлопала глазами от неожиданности. Затем смерила взглядом старлея, отметив невысокий рост да залысины, и улыбнулась. Она надеялась, как обычно, продинамить ухажера, но все произошло совсем иначе. Старлей дождался конца лекций, затем взял ее за руку и на такси увез к своим друзьям в Сокольники. У друзей было застолье, их уже ждали, усадили на заранее приготовленные места, ну и накачали водкой.

Утром Инесса проснулась в чужой постели. Рядом храпел старлей, выставив голую пухлую задницу. Она плохо помнила застолье, разве только то, что после очередной рюмки ее растащило и она стала декламировать по-французски «Пьяный корабль» Артюра Рембо, а старлей, скривив губы, закачал головой, дескать, вот какую бабу я отхватил. Друзья в ответ вроде тоже качали головами и цокали языками.

В дверь позвонили. Инесса, вместо того чтобы открыть ее, ушла в спальню и заперлась изнутри. Полковник удивленно приподнял брови, но все же двинулся в прихожую. В дверях стоял Борзой, круги под глазами свидетельствовали о бессонной ночи.

— Вы ко мне? — спросил полковник, вытирая глаз тыльной стороной ладони, держащей чищеную луковицу.

Молодой человек поклонился, но не ответил. Полковник посторонился и пропустил гостя в квартиру.

— Проходите на кухню, — сказал он, — я как раз супчик варю. Не желаете присоединиться?

— Благодарю вас, в другой раз.

— Вы, наверное, от господина Афанасьева. Как он поживает, как все наши?

— М-м-м, нет, я не от Афанасьева!

— А от кого же? — спросил полковник, продолжая нарезать морковь тонкими кусочками, и тут догадка сверкнула у него в мозгу. — Вы к Инессе? — и смерил его взглядом, но теперь внимательным, неторопливым.

— Я, собственно, к вам, — сказал молодой человек.

— Чем обязан? — повысил голос полковник.

— Мне поручено заявить вам, чтобы вы больше не появлялись в этой квартире.

Полковник посмотрел на него снисходительно, даже как-то по-отечески, и высыпал в кастрюлю с водой нарезанную морковь.

— Кем поручено, Инессой?

— Вы правы.

— Этой шлюхой?

— Я попросил бы вас не выражаться.

— Слушай, щенок, таких, как ты, я мухобойкой давил в Чечне.

— Ну, это понятно. И все же я настоятельно рекомендую вам больше не появляться здесь.

— А не то — что?

— Ничего.

— Вот и катись, покуда цел.

— Вольдемар Пименович, я не привык, когда со мной так говорят.

Полковник внезапно снял с плиты кастрюлю и окатил гостя горячим бульоном. Борзой инстинктивно повернулся боком, прикрываясь рукой, и тут же получил удар кухонным ножом в спину. Лезвие пришлось в ребро и сломалось. Молодой человек ощутил теплую липкую кровь под лопаткой. Между тем полковник выдвинул ящик буфета, достал другой нож и полоснул его по шее.

— Из-за таких ублюдков, как ты, мы просрали Югославию! — заорал он. — Из-за таких, как ты, получили Хасавюрт!

Из спальни выбежала Инесса, прикрывая рот ладонью. Глаза ее были круглыми от ужаса.

— Ты что наделал, подонок? — крикнула женщина. — Ты же убил его!

— Ничего, выживет, — отозвался полковник. — А с тобой, сука, мы еще разберемся!

Одной рукой Борзой зажимал рану на шее, а другой пытался извлечь из кармана платок. Он чувствовал, как в нем закипает гнев. Инесса принесла бинты и вату и стала обрабатывать порез.

— Слава богу, артерия не задета.

— Немедленно звони литераторам! — сказал молодой человек.

— Каким, на хрен, литераторам, Борзой, в полицию надо звонить, в скорую…

— А-а-а! — закричал полковник, все еще поигрывая кухонным ножом. — Ну иди ко мне, я тебе пощекочу селезенку.

Борзой отстранил женщину, быстро сблизился с полковником, по-борцовски вцепившись ему в поясницу, и поволок к открытому окну. Тот выронил нож, по инерции перегнулся через подоконник и оказался снаружи.

Внизу, у подъезда, собирался народ.

Краем глаза Борзой заметил Прибалта, задравшего голову и смеющегося в голос, и солнце поблескивало в линзах его очков.

— Майна! Майна! — кричал он, преодолевая приступ хохота.

Над ним Вольдемар Пименович, с которого слетели казенные тапки, свесившись из николаевского окна с вензелем над верхней рамой, светил голубыми подштанниками со штрипками, дергался, будто в трусах у него сидела змея, и орал благим матом. Борзой крепко держал того за шкирку обеими руками и пытался втащить обратно в кухню.

— Сорвется! — многозначительно проговорил прохожий в мятом плаще и шляпе.

Прибалт извлек из кармана сигареты, щелкнул зажигалкой, не спеша затянулся и спокойно объявил:

— Как же надоели эти киношники!

Зеваки заметно повеселели.

— Слушай, земляк, — сказал прохожий в шляпе и осклабился, обнажив гнилые зубы, — а я, признаться, в полицию хотел звонить.

— Полиция и так приедет, — ответил Прибалт.

— Зачем это? — забеспокоился прохожий.

— Внимание, еще один дубль, господа! — закричал Прибалт.

Зеваки заозирались в поисках хоть какого-нибудь киношного атрибута и, не найдя его, почуяли подвох.

— Слышь, земляк, — обратился к Прибалту гнилозубый, — лично мне это по барабану, но мужик висит без страховки, а у парня, что его держит, силы на исходе, того и гляди выпустит. Я слышал, когда лопается череп, звук такой, будто в подвале взорвалась эргэдэшка.

— Видать, ты шибко умный, папаша! — выдохнул ему в лицо дым Прибалт.

Гнилозубый запахнул плащ и покачал головой. Глаза его слезились, он был похож на обманутого дольщика. Прибалт приблизился к нему вплотную — так, что лацканы вельветового пиджака коснулись заляпанной манишки мужика и шляпа того сдвинулась на затылок, поддетая лбом напиравшего. В это время сверху послышался душераздирающий крик Вольдемара Пименовича:

— Помогите!

Голос его облетел Сытинский тупик, проник во все подвалы, окна и чердаки с антресолями и, вернувшись обратно, юркнул в волосатое ухо гнилозубого. Тот вздрогнул от неожиданности, но достоинства не уронил.

— Брезент! — заговорщицки произнес он и отступил на полшага.

— Тебе чего надо? — спросил Прибалт, сплевывая окурок.

— Опохмелиться.

Прибалт снова задрал голову и закричал исполняющему гуттаперчевые движения Вольдемару:

— Ему нужно опохмелиться!

— Еще немного, и я выпущу этого говнюка! — простонал Борзой, и по тону его нельзя было понять — идет съемка или все-таки репетиция.

— Вира-а-а! — крикнул Прибалт. — Трави канаты!

Мужик в шляпе придвинулся к нему боком и заискивающе заглянул в глаза.

— Господин режиссер, будь я вашим ассистентом, непременно позаботился бы о дублерах.

— Что вы имеете в виду, милейший?

— Даже если пренебречь всеми законами Станиславского, сцена несколько затянулась.

Прибалт, казалось, не обращал никакого внимания на его слова.

— Четвертый этаж! — кричал он. — Распахивайте окна и принимайте тело Вольдемара!

Действительно, окно этажом ниже распахнулось, и оттуда высунулась длинноносая старуха со шваброй. Она попыталась ткнуть ею в зад Вольдемара, но промахнулась и сплюнула в сердцах.

— Да-а-а! — протянул Прибалт. — Дубль запорот! Так что вы говорили про брезент, милейший?

Прохожий изогнулся от радости, улыбнулся и предложил:

— У меня гараж рядом, в нем огромный брезент, мы его вытаскиваем, растягиваем под воздушным акробатом и командуем силачу, чтобы тот отпускал его!

— Гм! — сказал Прибалт. — Неплохая идея. Только денег у меня хватит лишь на жигулевское пиво!..

Гнилозубый приволок брезент и с помощью собутыльников, периодически исторгавших весьма дельные советы, растянул его под Вольдемаром.

— Отпускай его, отпускай! — заголосили они.

Борзой выпустил полковника, чувствуя, как онемение с кончиков пальцев поднимается вверх по рукам к шевелящимся на голове волосам, и услышал характерный звук падающего тела, чьи подштанники по пути наполняются вырвавшимися на волю жидкими утучнениями.

Народ быстро стал расходиться.

В это время Кавказец стоял у входа в кафе «Енот» и продавал не первой свежести розы, посматривая на свои котлы фирмы «Сейко», и шептал спекшимися от страсти губами:

— Мария!.. Мария!..

Потом, заметив, что инцидент с зависшим полковником благополучно разрешился, пересчитал цветы. Их оказалось двадцать. Решив, что дарить даме сердца четное количество роз — дурная примета, сунул один цветок какой-то рыжей девахе с надписью «Nirvana» на белой футболке и рванул с места навстречу своей мечте.

Заклич

С утра на Соборной площади толпился народ. Было солнечно, но морозно. Заутреня в Успенском соборе подходила к концу. Прасолы, мелкие торговцы, ремесленники, скоморохи в кожухах и полушубках топтались на снегу и нетерпеливо роптали, похлопывая себя руками по бедрам и плечам. Галдеж стоял такой, что в воздухе серебрилась заиндевевшая испарина людей. На крыльце собора, обращенного к церкви Ризоположения, появился митрополит Даниил. Его сопровождали длиннобородые клирики в зеленых однорядках, иподиаконы в бархатных стихарях, поверх которых были надеты желтые епитрахили, и бояре. Последние поспешили нахлобучить горлатные шапки и запахнуть песцовые и собольи турские шубы. С дюжину дружинников в кольчугах и шлемах, придерживая рукоятки мечей, охраняли подступы к крыльцу.

Митрополит Даниил поправил белый клобук на плешивой голове, выпростал редкую бороденку из-под зимней рясы и запел слащавым голосом:

— Утверди мя, Господи, во истинней сей вере, юже исповедах; и даждь ми, вся дольняя возненавидевши, горе к Тебе имети сердце, и достойно хвалити всесвятое имя Твое, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь!

— Аминь! — повторили прихожане и перекрестились с поклоном.

— Изглашается свод, — продолжил митрополит, — по вас боярина Беклемишева-Берсеня и сподвижников его монаха Максима Грека и дьяка Федора Жареного, явившим высокоумие, коя всем бедам мати!

Над площадью пронесся гул недовольства.

— Тихо! — повысил голос митрополит. — Надобно изволити целовальников из бояр и людья, кои смогут помочь свершити Божий суд над выступившими супротив Государя нашего! Кроме того, в суде участие имати послухи и поличные князь Иван Токмак, Василий Михайлович сын Тучков, Иван Данилов сын Сабурова, князь Андрей Холмской и Юшко Тютин. Ныне слухати княжеского тиуна посадника боярина Владимира Лысого сына Охапкина.

Стоявшие в толпе Прибалт с Кавказцем, смеясь, демонстрировали присутствующим диковинные штаны с желтыми кожаными жакронами сзади, испещренными нерусскими буквами, да блестящими заклепками и вовсю дымили сигаретами. Окружившие их московиты трогали пальцами грубую потертую ткань, удивленно качали головами и цокали языками.

Столкнув с крыльца пономаря и псаломщика, вперед выступил человек без всякой растительности на голове и на лице, поднял над головой свиток и закричал тонким голосом:

— Аз знаемый вами княжий тиун Владимир сын Охапкина!

— Ага! — проронил стоящий рядом с литераторами мужик в лисьей шапке. — Аспид ты, а не тиун!

— По-нашему — сволочь! — поправил его Прибалт, пригладив бороду.

— Як это — по-нашему? — спросил смуглый казак в кубанке из овчины и зеленом кафтане, опоясанном турецким кушаком с висящей на боку саблей.

— По-нашему — значит, по-русски, — спокойно ответил Прибалт.

— Сволочь! — громко повторил казак и засмеялся, обнажив ровные белые зубы.

— Сволочь! Сволочь! — одобрительно загудела толпа.

— Раз летом он приперся к нам на торжище, тут недалече, — подхватил второй, в добром буром кожухе, — увел кума моего к реке и ну-у приставать, а кум хвать его по лбу, да тако, что той шлепнулся в воду, яко истязался от жажи. Томо возвратился в ряды, покачиваясь и трогая перстами зельный шишак. Ох, наизгалялись над ним братья! Так-то, веди наших!

Лысый переждал поднявшийся шум, пряча глаза, прокашлялся и продолжил:

— Требно вписати в правую грамоту имы целовальников, кои могли бы правити мя при своде! Кто за меня, обнажись по пояс! — и потряс свитком.

— У-у-у! — заворчала толпа. — Еще чего! Сам обнажайсь в такой мороз! Умник нашелся!

Литераторы побросали окурки и принялись стягивать с себя верхнюю одежду.

Вокруг заворчали:

— Сдурели вконец!

— Какой с них спрос, иноземцы!

— Ребя, несть Лысому доверия, обманет!

На площади поднялся переполох, будто была Лазарева суббота и присутствующих позвали на трапезу в царские палаты.

— А-а-а, сочинители! — запищал Лысый, обращаясь к Прибалту с Кавказцем. — Давно вас не видел! А куда запропастился ваш друг Борзой, целитель женских душ и чрева?

— Не твое дело! — пробурчал в ответ Кавказец.

— Таки его, таки! — московиты дружески стали хлопать Кавказца по плечам.

— Эй, люди! — жилы на шее Лысого вздулись как веревки. — Это они написали послание князю, в котором призвали его
не валять ваньку, а идти к супружнице в покои да делать ей ребенка!

— А что же князь рукоблудием занимается? — раздалось в толпе. — Соломония хворая, бесплодная!

— А кто тебе сказал, что бесплодная? — возразил другой голос. — Князь сам выбирал себе жену!

— В таком деле не загрезишь! — подхватил третий голос.

Толпа заволновалась, как море, и тогда Лысый вытянулся во весь свой рост, оттеснив митрополита, и закричал что было сил:

— Стойте! Иноземцы виноваты во всем — что Кавказец, что Прибалт! Они, сочинители окаянные, пишут историю, талан наш, а мы расхлебывай!

— Боги они, что ль? — осторожно поинтересовался кто-то из толпы.

— Того не знаю, токмо придумали молодца по имени Борзой, знатного да искусного целителя бесплодия. Сочинили ему жизнь-поприще да пустили по миру. Аз же привел его княгине с чистыми помыслами, та за руку Борзого да в голубятню свою под крышей терема, да под воркование птиц шепчет ему, дескать, сын ты мой суженый, не покидай меня, родной!

— Что же княжна скрывала от нас наследника? Бусорь несусветная!

Внезапно со стороны Москвы-реки на площади появилась фигура совершенно голого юродивого Василия, встреченная одобрительными возгласами. Тряся бородкой и причиндалами, он тащил за собой сани, на которых стоял огромный чан с надписью «Слъзы», и слышно было, как в нем плещется жидкость. Юродивый приблизился к литераторам, ткнул в них грязным нестриженым ногтем и зарыдал в голос. Его слезы ручьем стекали в чан, и в конце концов он смачно высморкался туда.

— Обидели беззаступня! — запричитал юродивый.

В это время литераторы, превозмогая русский мороз, живо обсуждали меру слезливости в современной прозе, и, конечно, Кавказец, как всегда, был за то, чтобы убирать эти сопли к черту, а Прибалт оставался верен своему сентиментализму, утверждая, что надо только подать ее аккуратно и с трепетом.

Между тем юродивый старался изо всех сил привлечь к себе внимание, и, надо признать, у него это получалось неплохо. Он был невысокого роста, шклявый, как ботан, визжал то ли от холода, то ли от тоски, и глаза его закатывались, как у пещерного людоеда.

— Глядите-ка, мон ами, как он похож на Водочкина, друга нашей Тани Здройцман! — воскликнул Прибалт, после чего кинулся вприсядку, самозабвенно подпевая себе: — Оле-оле-верлей-о-верлея! Даждь мне, Боже, хлеба и зрелищ!

Над Соборной площадью раздался взрыв хохота.

Василий остановился, смерил взглядом Прибалта и прошепелявил, корча рожицу:

— Отняли копеечку!

— Да уж! — кивнул Лысый. — Сей остатнее отымет!

— Oh, bid, ally, euro, did Vago? — толкнул его плечом аглицкий посланник в собольей шубе и шапке. — Спорили на евро? I like that!

Из толпы, тряся длинной гривой, выскочила девица с гуслями, к которым наспех была приделана ручка. Она была в коричневой дубленке и варежках, на ногах черные сапожки с голенищами до середины икры. Девица села на снег, положила на колени инструмент и стала неистово крутить ручкой, извлекая не шибко ладные трезвучия, и запела звонким голосом:

— На каждой линии есть станция Peace death!

Прибалт — давний поклонник ее таланта — мгновенно откликнулся на запев:

— И тот, кто ее проехал, молодец!

А Кавказец, испытывая смутные сомнения, произнес:

— Кажется, это Здройцман! Ее тут еще не хватало! — и, приложив ладони ко рту трубочкой, позвал: — Софи!

Гуслярша замерла на мгновение, но не обернулась, затем медленно подняла руку и, указывая на литераторов торчащим из отверстия в варежке пальцем, заорала:

— Слушайте все! Эти мудилы обижают хорошего человека! Моего друга, киевского пиита!

Толпа угрожающе загудела.

— Се не дело, — бубнили стрельцы и холопы, — забижать киевского пиита! Не право, не по-русски!

— Вяче затулити Василия, дондеже не отзнобил чего себе! — подал голос митрополит Даниил. — Божий человек все-таки! Не ровен час, прибаутки сменятся причитаниями!

Один из холопов снял с себя овечью шубу и попытался прикрыть юродивого, но тот отмахнулся и затянул:

— Хари Рама, Хари Кришна-а-а!

— Уведите их с площади! — приказал Лысый, прижимаясь к аглицкому посланнику. — Право же, не до прибауток нынче!

Внимание беснующейся толпы внезапно привлекли невесть откуда появившиеся на четырехскатной деревянной крыше Ризположенской башни две фигуры. Это были великие вожди мирового пролетариата Иосиф Сталин и Владимир Ленин. Первый, как обычно, в кителе, галифе и фуражке, попыхивал трубкой, отчего дымок клубился над их головами, а второй — в темной добротной тройке и кепке, заложив большой палец в кармашек жилетки. Они смотрели сверху на площадь, спокойно переговаривались и кивали.

— Зачем эти писаки вытащили нас сюда, Владимир Ильич? — спросил Сталин, пуская дым сквозь усы и тем самым стараясь скрыть грузинский акцент. — Ведь эти холопы могут подумать, что мы души, а не реальные люди, витающие над Кремлем. Позор какой-то. Не за этим я отвешивал подзатыльники разным политикам. Кто дал право этим молокососам распоряжаться нами?

Ленин заливисто смеялся.

— Это еще что, дыажайший Иосиф Виссаыионович, — отвечал он. — Ты только пыедставь себе, если бы такое пыаво досталось не этим, как ты выйазился, писакам, а вон тому лысому. Ох, даже думать не желаю. Знаешь ли, намедни он выволок меня из околотка Яйославского вокзала, как пьяницу какого-то. Я ему, пыавда, выезал как следует, но что с того?

Сталин сел на край крыши и свесил ноги, обутые в черные хромачи.

— Слушай, товарищ Ленин, — проговорил он, не отрывая взгляда от толпы. — Я тут заказал фильму про Ивана Грозного одному еврейскому режиссеру — Эйзенштейну. Клянется, что все сделает как надо. А как надо, Владимир Ильич, ты не знаешь?

— Ты, батенька, никому не говоыи, — Ленин склонился к нему и осторожно тронул за плечо, — но твоего Ивана Гйозного могло и не быть. Я это пыонюхал совсем недавно. Как-то ночью после очеыедного бальзамиыования мне пыедставили этих литеыаторов — Пыибалта и Кавказца, котоые сообщили мне, что пеыеписывают истоыию, связанную с Василием Тыетьим и его пеывой супыугой Соломонией Сабуыовой. Слышал о такой?

— Слышал, — ответил Сталин, пыхтя трубкой. — А они не могли бы переписать историю с позорным Брестским миром 1917 года, когда ты сдал Россию?

— Ну, это споыный вопрос, Коба. Сам знаешь, что дыугого выхода не было. Но дело совсем не в этом.

— Вот как! — снисходительно усмехнулся Сталин. — В чем же?

— Фантастика какая-то! Литеыаторы поведали мне немало интеыесных фактов, связанных, напыимер, с монахом Максимом Гыеком и бояыином Беысенем Беклемишевым, выступившими пыотив ыасторжения быака Василия Иоанновича с супыугой, за что пеывого упекли в темницу, а втоыому отыубили голову. Так вот, Пыибалт с Кавказцем пеыеписали историю.

— Неужели они оставили в живых Беклемишева?

— Откуда ты знаешь? Ах да! Максима Гыека, по их утвеыждению, ыусская пыавославная церковь канонизийовала, пыичислив к лику святых.

— Бывает, — сказал Сталин. — Но я не верю в то, что они заставят Соломонию родить Ивана Грозного. Слишком хлопотное это дело. Да и где гарантии, что он также искусно проведет военную реформу и издаст новый свод законов?

Ленин всплеснул руками.

— Ты йешительно ничего не понимаешь, Коба! Если они пейепишут истоыю, то нас с тобой больше не будет, и тогда эта зимняя пыогулка по кыемлевским крышам — сплошная фикция.

— В любом случае это фикция, товарищ Ленин. Теперь мы можем внушать ужас только своим видом, но не делами! — Сталин поежился от холода. — Мороз крепчает, однако. Ты не знаешь, где моя шинель?

— Знаю, на смотыительнице Водовзводной башни по имени Ефыосинья. Так и не пыивык к нашим моыозам. У вас на Кавказе не бывает моыозов. А из Наыма Томской губеынии, куда тебя сослали, ты сбежал через месяц, не выдеыжал.

Сталин похлопал чашечкой курительной трубки о ладонь, продул ее и спрятал в нагрудной карман кителя. Затем посмотрел на Ленина через плечо и снова перевел взгляд на собравшихся внизу людей.

— Давай не будем говорить про ссылки, а то я тебе припомню Шушенское.

В это время Лысый обратился к Прибалту с Кавказцем с предложением сходить к Ризположенской башне и пригласить уважаемых вождей поучаствовать в судилище. Те оделись и направились к подножию башни.

— Гляди, Коба, они к нам идут.

— Вижу. Хочу сообщить тебе, Владимир Ильич, что ни на какие их предложения я не соглашусь.

— Ха-ха-ха! — весело рассмеялся Ленин, запрокинув голову. — Тебя никто и не спыосит. Это новая йеальность, батенька!

Подогнув сначала одну ногу, потом другую, Сталин встал и пошел вдоль края деревянной крыши.

— Скользко-то как! Не понимаю, какого черта ты вообще вытащил меня сюда? Я возвращаюсь!

— Да погоди ты! Мало ли что им нужно!

Сталин обернулся еще раз и бросил через плечо:

— Не тупи, Ильич! Они идут к нам, чтобы втянуть в свою очередную авантюру! Не знаю, о какой реальности ты говоришь, но она не моя. Я сам реальность!

— Я не сказал тебе самого главного. Еще перед Быестским мийом я был увеыен, что йеальность одна, и никуда от этого не денешься. Но сегодня я вынужден пыизнать, что йеальностей несколько, не мы их выбийаем, а они нас, и выбоы зависит вовсе не от моыальных кыитеыиев, а от экзистенциальных мотивов.

— Что ты несешь, Владимир Ильич? А как же совесть, честь?

— Вот как ыаз эти качества ни пыи чем. Я говоыил тебе о цикличности истоыии, пеыиодически она, как жидкий металл пеыед закалкой, попадает в дьявольское логово, и тогда люди теыяют свой облик, становятся хуже скота, не пасуют ни пеыед чем. И испыавить их невозможно — только пеыеждать, пока истоыия веынется на кыуги своя.

— Меня это не касается! — сказал Сталин. — Я попадал в разные ситуации и, признаться, вынужден был идти на сделку с совестью, но всегда шел на это осознанно, во имя высшей идеи.

— Не смеши меня, Коба! Даже когда ты был абсолютно увеыен в своих действиях, ты действовал по велению законов истоыии. Ты даже понятия не имел, что находишься под колпаком истоыии.

— Я всегда действовал в интересах государства! А эти молокососы мне не указ!

— Вот сейчас и посмотыим, в чьих интеыесах ты будешь действовать! — хихикнул автор работы «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения».

Литераторы приблизились к подножию башни, остановились, задрав головы кверху, и поздоровались.

— Кто вы? — спросил Сталин.

Над площадью нависла могильная тишина, и голос вождя звучал как набат.

— Я — Кавказец! — ответил Кавказец.

— Я — Прибалт! — ответил Прибалт.

— Ирон дæ?¹ — поинтересовался Сталин.

— Ойы!² — ответил Кавказец.

— Кæмæй дæ?³

— Булæмæргътæй⁴.

— Чи у дæ фыд?⁵

— Фыссæг. Амарди⁶.

— Дæ фыды фыд та?⁷

— Зæхкусæг. Фæлæ йын байстой йæ мулк æмæ кулакы номæй арвыстой æд бинонтæ Сыбырмæ⁸.

— Да-а-а! — протянул Сталин. — Зын рæстæг уыд! Æмæ иронау цæмæн нæ фыссыс?⁹

Кавказец пожал плечами.

— Ды та чысайнагау цæмæн дзурыс?¹⁰

— Къоста дзырдта афтæ!¹¹

— Къостайы дæр зоныс?¹² — расплылся в улыбке Кавказец.

— Алкæй дæр зонын!¹³

Тут Ленин достал большой палец из жилетного кармашка и сделал свой знаменитый жест ладонью, который известен всем по фотографиям и картинам.

— Глядите, товаыищи! Вся площадь пялится на них, а они болтают на каком-то непонятном языке.

— Это, товарищ Ленин, осетинский язык, относящийся к индоиранской группе.

— Хоыошо, хоыошо! Я подумал, что непыилично, когда двое секыетничают посыеди толпы народа.

— А ты чьих будешь? — спросил Сталин у Прибалта.

— Литовец, вашество! Вигантас Крягжде! — ответил тот, ухмыляясь.

— Не надо со мной так разговаривать! — сказал Сталин, и над площадью пронесся гул недовольства.

— Кто твой отец?

— Мой отец? — замялся Прибалт, а потом, прикинув, что можно говорить товарищу Сталину и чего нельзя, выдавил из себя: — Он переводчик, деятель Саюдиса и пчеловод.

— Что такое Саюдис?

— Политическая организация, которая после распада Советского Союза боролась за независимость Литвы.

Сталин хмыкнул.

— Ну что, добились независимости?

— Добиться-то добились, радовались, как дети, песни пели, клумпакойис плясали. Да потом стали друг на друга бочки катить, во всех смертных грехах винить. Независимости не бывает, товарищ Сталин. Это только видимость. Все зависит от самого субъекта, уходящего от одной опеки к другой, пока не понимает, что хрен редьки не слаще. Хотя надо признать, что Брюссель слаще Москвы, у них там из всего пралине делают, даже из хрена.

— Ыезультат цикличности истоыии! — вставил Ленин.

— Потом все памятники Ильичу свезли в одно место…

— Ильичу? — переспросил тот. — Это мне, что ли? В какое же?

— Да не то, что вы подумали, — успокаивающе погладил рукой воздух Прибалт. — Подле Друскининкай, там…

— Безобыазие! — выпалил Ленин. — Знаем мы это ваше место! Куыоыт, свежий воздух, сосны, так?

— Минеральные воды, — поспешил добавить Прибалт. — Голубое небо… Шишки…

— А мои куда дели? — поинтересовался Сталин.

— А твоих уж и в помине не было, — хихикнув, показал ему кукиш коллега по партии. — Да, собственно, во всем Союзе тоже…

— Это неправда, товарищ Сталин! — возразил Кавказец. — На Кавказе почти везде остались нетронутыми ваши памятники! А сейчас вас почитают еще больше!

— Понятное дело! — завистливо проронил Ленин.

А Кавказец добавил:

— Даже отец мой, побывавший в ссылке со всей своей семьей, не переставал восхищаться вашим переводом отрывка из «Витязя в барсовой шкуре», который вы передали Шалве Нуцубидзе!

— Пыостите, голубчик, вы, навеыное, имели в виду «Витязя в тигыовой шкуые»? — поправил его Ленин.

— Товарищ Ленин, он все говорит правильно! — сказал Сталин. — Тигры никогда не водились в горах Кавказа, только барсы. Поэтому название поэмы в переводе должно звучать «Витязь в барсовой шкуре». К тому же барс — символ Осетии.

— А пыи чем тут Осетия?

— При том, что поэму написал осетин — Сослан Царазон, муж царицы Тамары.

— Вот те ыаз! — всплеснул руками Ленин. — Как же Шота Ыуставский?

— Населенного пункта Рустави не существовало тогда в Грузии, в Осетии была маленькая деревенька.

— Так что же получается, Шота Ыуставели — псевдоним вашего Сослана?

— Совершенно верно, товарищ Ленин! — Сталин присел на корточки и, глядя сверху вниз на стоящего у подножия башни Прибалта, спросил: — Скажи-ка мне, братец, а кто вам дал право переписывать историю?

— Никто, — спокойно ответил Прибалт.

— Но вы же вытащили нас с товарищем Лениным сюда, на крышу башни.

Прибалт помолчал малость и сказал:

— Не знаю, как у Кавказца, но у меня это происходит в предутренние часы, когда я еще сплю. Примерно в пять часов я начинаю слышать голос, который диктует мне разные слова, и пока не выслушаю до конца, не оставляет меня в покое. Потом я встаю и записываю на бумагу.

— У меня примерно так же, — сказал Кавказец.

Сталин обернулся к Ленину и, кивнув в сторону литераторов, хмыкнул:

— Пророки хреновы!

Ленин заразительно расхохотался.

— А зачем вас пыислал Лысый? — сквозь смех спросил он.

— Хочет, чтобы вы участвовали в судилище над Максимом Греком и Берсенем Беклемишевым.

— Хо-очет? — все еще смеясь, произнес Ленин. — А не жиыно ли ему будет?

— Передайте ему, — сказал Сталин. — Если он не прекратит валять дурака, то я его расстреляю!

— Охо-хо-хо! — продолжал хохотать Ленин. — Он его ыасстые­ляет!

По пути к середине площади Кавказец признался Прибалту, что у осетин есть выражение «купить сердце».

— К чему это ты? — спросил тот.

— Он купил мое сердце.

— Тем, что заговорил с тобой по-осетински? Так ты же сам хотел этого! Сам же долдонил про «широкую грудь осетина» Мандельштама!

— Я не знал, что так получится, — погрустнел Кавказец.

— Не переживай, брат во грехе! — похлопал его по плечу Прибалт. — Никто никогда ничего не знает, пока жареный петух не клюнет в задницу!

— Зачем же тогда все это — вожди на башне, которой уже нет, Лысый на крыльце собора, юродивый, похожий на Водочкина, весь этот маскарад? Ведь это же все мы придумали!

Прибалт остановился, гордо выпрямился, положил руку на рукоять меча проходившего мимо боярина и выпалил:

— А то кто же! Мы доверились своему чутью и таланту! — Потом огляделся вокруг, съежился то ли от мороза, то ли от ужаса и схватился за голову: — Господи, кто эти люди? Где мы? Где мама?

Толпа обступила их и пыталась утешить. Никто литераторов не называл больше иноземцами. Они смотрели на них, переводя взгляд с одного на другого, и слушали. А Лысый с митрополитом Даниилом перешептывались в ужасе, как будто перед ними стояли хан Тохтамыш вместе с его чингизидом Таш-Тимуром и убалтывали московитов сдать город.

— Хватит ныть! — сказал Кавказец. — Сейчас я пойду к ним и заявлю, что буду защищать Максима Грека!

— Максима Грека? — переспросил Прибалт. — Да его канонизировали давно, он святой! Подумай лучше о Берсене Беклемишеве, которому отрубят голову, да о дьяке Федоре Жареном.

— Ну, о Федоре Жареном нечего думать — он сдал на суде и Максима, и Берсеня. А что касается святости, к коей причисляют бюрократы от церкви, то я не знаю, насколько она избавляет от мук и страданий перед лицом вечности. Ты думаешь, причисление к лику святых — это снятие ответственности перед историей? Я думаю, что это не так. Другое дело, что сами страдания для Максима Грека стали чем-то вроде манны небесной, он уж не мог без них. Да и было бы странно, если бы он жил все эти сорок лет без страданий. Смысл? И поэтому, брат, отсечение головы для Берсеня Беклемишева — не самый худший исход. По всем библейским канонам незаслуженная казнь дает вечный покой.

Прибалт раздумывал.

— Я сам запутался! — сказал он, а потом обратился к обступившим их простым людям. — Братья! Как нам быть?

Толпа заворчала, не зная ответа, как вдруг из нее, как из бездны истории, что твоя соломинка, за которую хватается утопающий, раздался тоненький голосок сопливого отрока, голосок совести, как позже скажут историки:

— Оставьте это мне!

— Кто это?!

— Кто сказал?!

— Кто дерзнул?

— Ты?

— Ты?

— Ты?

Просолы, бояре, скоморохи, да и прочий люд, недоумевая, тыкали друг друга в грудь пальцем, пригнувшись и оттягивая мочку уха, прислушивались к земле — не из ее ли недр исходит голос, который, ровно травинка, проросшая в снегу, был тонок и беспомощен, но, вопреки поговорке, чист. Между тем он звучал все глуше и глуше, удаляясь, но по-прежнему отдаваясь эхом в душах людей, уходил в сторону затянутой льдом Москвы-реки, и чудилось, будто след серебрится за ним. Иные же позже клялись, что видели неведому тварь, мышь какую али креветку, стремящуюся к воде.