Рассказ
Эта вещь есть сила всяческой силы, ибо она победит всякую самую утонченную вещь и проникнет собою всякую твердую вещь.
Гермес Трисмегист.
Изумрудная скрижаль
1
Малюте было семь, а Циркулю — четырнадцать, и он казался Малюте очень взрослым, тем более что Циркуль был долговяз и длинноног, — за это его и прозвали Циркулем. А Малюта был маленький, самый маленький в своем классе, и потому его и прозвали Малютой. Как-то раз на перемене Бобер, одноклассник Циркуля, хотел отобрать у Малюты беляш, а Циркуль погнал его вон пинками под зад. И, повернувшись к Малюте, сказал:
— Ешь, малюта, ешь.
С тех пор Малюту все так и звали, и даже его мама, узнав об этом прозвище, полюбила его, несмотря на то, что был еще Малюта Скуратов. Несколько раз она назвала его «малютой» просто так, в шутку, а потом привыкла.
Вскоре Циркуль узнал, что у Малюты нет отца, и у него как-то само собой повелось Малюту опекать. Он почти каждый день спускался на перемене на первый этаж, где учились первоклашки, и, найдя Малюту, спрашивал:
— Как дела, Малюта?
Циркуль был пацан с характером и с чувством справедливости, даже десятиклассники считались с ним, и Малюта гордился своей дружбой с Циркулем.
— Айда, Малюта, на Терек, — сказал Циркуль однажды после уроков.
— Зачем? — спросил Малюта.
— Свинец плавить.
— Разве у тебя есть?
— Не мохай, найдем.
В ту весну на Молоканке распространилось поветрие — плавить свинец. Неподалеку от школы, выше по течению Терека, располагалась военная часть с обширным автопарком. Высокий и местами крутой берег напротив КПП, сразу за шоссе, был завален отслужившим свой век железом. Свалка давно стала частью пейзажа: тяжелые двигатели, подобные бесформенным кускам гранита, погрузились в землю и поросли мхом, черные валы, рессоры и подвески торчали на склоне, как опаленные огнем пеньки, из окон заржавленных кузовов выглядывали, качаясь на неровном приречном ветру, мохнатые ветки крапивы и папоротника. Во время сбора металлолома мальчишки все, что могли поднять на дорогу, уносили на школьный двор, но свалка все время обновлялась свежими оползнями железной рухляди. В последние дни она привлекала юных «молокан», как эльдорадо; даже зловонный сток канализации не пугал этих старателей. Толстая бетонная труба выходила из-под земли на самый склон, посреди свалки, и из нее хлестал неиссякаемый рукотворный приток воспетой романтиками прошлого реки.
Малюта несколько раз присутствовал при плавке свинца, но ему так и не удалось увидеть само действо. Это были, как правило, старшеклассники. Они собирались, будто для какого-то таинственного обряда, в кружок над костерком: ближние сидели на корточках, остальные, иногда в два ряда, стояли над ними, согнувшись и упершись руками в колени или обхватив друг друга за плечи, а Малюта, томимый невинной завистью и обидой, ходил вокруг. Иногда кто-нибудь резко поворачивался и, наткнувшись на Малюту, нетерпеливо вскрикивал:
— Не путайся под ногами, Малюта!
2
Малюта еле поспевал за Циркулем. Когда он начинал отставать, Циркуль, повернув голову, кричал:
— Ты здесь, Малюта?
— Здесь! — отзывался Малюта, прибавляя шагу.
Портфель у него был тяжелый, потому что в тот день у него были математика, чтение, письмо и рисование. А у Циркуля была тоненькая черная папочка с блестящей молнией, в которой болталась одна общая тетрадь и которую он держал под мышкой, сунув руку в карман, и Малюта думал о том, что хорошо бы и ему иметь такую же и такой же длинный, до бедер, пиджак с позолоченными пуговицами, а не куцую курточку с манжетами.
Дойдя до свалки, они встали на краю склона, и Циркуль деловито обозрел пространство. Русло реки было плоским и широким: до восточного, тоже довольно крутого берега, на котором обитало загадочное племя купонов, было метров триста; там стояли в ряд высокие тополя и непостижимые чужие дома сияли на солнце. Под обрывами зеленели забросанные белым булыжником узкие пойменные лужайки. Вода с ровным шуршанием растекалась по нескольким рукавам, образуя островки, заросшие шиповником и облепихой. На одном из них возвышался на метр серый бетонный колодец неизвестного назначения.
Циркуль зажал папку между колен, снял пионерский галстук, аккуратно сложил его и сунул в карман.
— Смотри под ноги, Малюта. Тут недолго кости переломать. Ищем аккумулятор. Ты ищи слева от трубы, а я буду справа. Ага?
— Ага.
— Знаешь, как выглядит аккумулятор?
— Не-а.
— Вот даешь! — рассмеялся Циркуль. — Черный такой, прямоугольный ящик. С клеммами.
— Ладно, — сказал Малюта, хотя впервые слышал про клеммы.
Малюта спустился на склон, осторожно переступая с места на место и внимательно осматриваясь. Кругом, между куч обычного бытового мусора, валялись огромные шестерни, подшипники, колесные обода, шины, листы ржавой жести, трубы, баки, кроватные сетки, перекрученные восьмерками толстые проволоки, тросы с крюками и ворохи тонкой металлической стружки, переливающейся всеми цветами радуги. В одном месте он увидел даже кусок развернувшейся на склоне гусеничной ленты, похожей на крокодилью спину.
— Найдем, не мохай! — кричал из-за мусорных куч Циркуль. — Главное, у меня формочки есть! Мне брательник сделал!.. Настоящие, глиняные! Ты кастет хочешь или пуш-даггер?!
Малюта не знал, что такое пуш-даггер, а кастет уже видел у Батона из десятого «Б» и мечтал о таком же.
— Кастет!
— Я тоже кастет! Сдался мне пуш-даггер! Свинец не режет, им можно только ударить!.. И если свинца хватит, еще хевсурские перстни себе выплавлю!.. Знаешь, что такое хевсурские перстни?!
— Нет!
— Эх, ты! Ничего ты не знаешь!
Малюте стало стыдно, что он такой отсталый.
— Пуш-даггер, — сказал он тихо, — хевсурские перстни…
Эти слова были полны значительности и сказочного очарования, и с минуту он рассеянно оглядывался по сторонам, забыв, что именно он здесь ищет.
— Нашел! — закричал Циркуль, и Малюта вспомнил и поспешил к Циркулю.
Тот сидел над разбитым черным пластмассовым ящичком, уже держа в руках несколько свинцовых пластин с засохшим электролитом.
— Эх, черт! Ограбили нас, Малюта. Здесь только семь листов. Ладно. Думаю, нам пока хватит. Теперь ищи консервную банку. А я пока кестрик сбацаю. Знаешь, как выглядит консервная банка?
— Знаю, — застенчиво улыбнулся Малюта.
— Еще бы! — осклабился Циркуль. — Только осторожно тут, — добавил он и зашагал вниз, к реке, где чуть выше по течению мальчишки обычно плавили свинец и пекли картошку и кукурузу.
Малюта немного расстроился тем, что Циркуль собирался без него развести костер, но уже через три минуты он нашел отличную банку из-под шпрот.
— Шпро-ты, риж-ски-е, — прочитал он. — Выс-ший сорт.
3
Циркуль стоял на четвереньках у старого, уже обжитого кострища, обложенного по кругу камнями и битым кирпичом, и дул, надувая щеки, под сложенную горкой щепу. Костерок занимался, чадил и шипел, словно досадуя, что ему не дают поспать.
— Красавчик, Малюта, — сказал Циркуль, подняв голову. — Теперь ее надо вымыть. С песочком. Ты же не хочешь, чтобы твой кастет рыбой вонял?
Малюта бросил портфель под большой белый валун и побежал к воде. Присев у кромки узкого затона среди гальки, он тщательно помыл банку, потерев ее мокрым, тяжелым прибрежным песком, ополоснул, понюхал и поспешил обратно.
— Банка высший сорт! — крикнул Циркуль одобрительно. — Посуши ее над костром. Чтобы ни одной капельки воды не осталось. Не то бабахнет. По-настоящему. Недавно Ингуш чуть глаз не потерял.
Он взял один электрод и, держа его за уголок, принялся плашмя хлопать им по камню. Пересохшая соль треснула и осыпалась, обнажив свинцовую решетку.
— Можно я? — попросил Малюта.
— Давай. А я формочку приготовлю. — Циркуль раскрыл свою папку и вынул оттуда серую глиняную плюшку с глубоким отпечатком кастета. — Отличная форма. Только, боюсь, ладонь будет немного резать… Давай, давай, Малюта, не отвлекайся. Чего ты возишься?..
Когда все решетки были очищены, Циркуль смял их в руках, втиснул в банку и, взявшись за отогнутую крышку, протянул ее к огню.
Наступила тишина. Малюта придвинулся к костру и смотрел, затаив дыхание. Через минуту смятая свинцовая решетка, похожая на клок грязной ветоши, зашевелилась, будто разомлев, осела на дно банки и вдруг ожила, превратившись в сияющую жидкость. Циркуль встряхнул банку, и свинец зарябился бездонными синими бликами, в которых терялся взгляд.
— Не дыши так близко, — тихо сказал Циркуль. — Пары свинца ядовиты.
— Я не дышу, — сказал Малюта.
— Красиво, а?..
— Ага.
— Знаешь, какая там температура?
— Не-а.
— Триста двадцать семь градусов по Цельсию. А на Солнце знаешь какая? Шесть тысяч градусов. Прикинь?.. Хочешь банку подержать?.. На. Держи крепче. Не обожгись только…
Циркуль обхватил руками колени, поднял голову и посмотрел по сторонам.
— Тут недавно мертвеца нашли. Прикинь? Милиция приезжала. Мы с Помидором и Цыпой видели, как его из вон того колодца подняли, положили на брезент и понесли. Нога тонкая-тонкая с брезента свисла, а на ней — огромный ботинок… Не наклоняй так, разольешь. Жаль, философского камня нет. Если бросить туда философский камень, то свинец превратится в золото. Брательник рассказывал, он в институте учится. Может, где-нибудь здесь валяется, а мы и не знаем… Древние ученые — алхимиками назывались — те знали… Пули тоже из свинца отливают. Смотрел «Белое солнце пустыни»?
— Ага.
— Сильное кино. Мне, говорит, за державу обидно… «Девять граммов в сердце постой, погоди, — пропел Циркуль с чувством, но очень фальшиво, — не везет мне в смерти, повезет в любви».
Малюта не выдал своей улыбки. У него-то у самого был абсолютный слух, хотя он об этом еще не знал.
— Ладно, — встрепенулся Циркуль и потер руки. — Давай отливать.
Он поставил формочку на кирпич и, аккуратно забрав у Малюты банку, медленно, отгребая на сторону остатки спекшейся соли приготовленной для этого щепкой, залил свинец в форму. Малюта отметил про себя, что весь свинец вышел, что его едва хватило на один кастет, и немного как бы встревожился и заранее огорчился.
— Пусть остывает, — сказал Циркуль и, отложив банку, продолжал тихо и мечтательно: — Здесь, где мы сидим, Малюта, текла когда-то вода. Когда еще ни школы нашей не было, ни Молоканки, ни города. На этом месте раки ползали. Щуки плавали. Этот валун под водой сидел, света божьего не видел… Прикинь?..
— Вы что там делаете?!
Малюта вздрогнул. Над ними, на самом краю берегового откоса, стоял огромный человек в плаще с капюшоном, надвинутым на лоб, с палкой и брезентовым мешком на плече, и его тень длинно распростерлась на склоне. Лица его не было видно, только глаза немного поблескивали, чужие и жуткие.
— Картошку печем! — крикнул Циркуль, глядя из-под ладони. — А вам чего, дядя?!
— Бутылки есть?!
— Нету!
Человек постоял с минуту, не двигаясь, потом повернулся и пошел.
— Кто это? — спросил Малюта шепотом.
— Никто. Бомж. Бездомный. На колдуна похож, а?
— Ага. А зачем ему бутылки?..
— В стеклотару сдаст, водки купит. Пил когда-нибудь водку?
— Не-а.
— И правильно. Рано тебе еще. Даже мне рано. — Циркуль вынул из внутреннего кармана пиджака пачку «Опала», достал сигарету и прикурил от головешки. — У меня пахан пьет. Придет пьяный — борща требует. Если борща нет, орет на матушку, козел. Я ему однажды: может, говорю, хватит борщ жрать? У тебя уже усы от борща красные. А он перегнулся через стол и как даст мне ложкой в лоб!.. Прикинь?.. У меня аж искры из глаз посыпались… А твой пахан где, Малюта?
— Папа умер, — сказал Малюта.
— Не гони-и, — отшатнулся Циркуль. — От чего?
— От сердца.
Циркуль молча докурил, бросил бычок в костер, взял палку и принялся рассеянно ворошить угольки.
— Не готово еще? — спросил Малюта, склонившись над глиняной плюшкой. Он расстроился, что, затвердев, свинец снова стал тусклый и шершавый.
— Готово. — Циркуль взял плюшку и, аккуратно поддев кастет закопченным гвоздиком, вынул его из формы. Потом он продел в него пальцы и сжал кулак. — Ништяк. Только надо будет напильничком пройтись. Есть дома напильник?
Малюта отчего-то замешкался с ответом, а Циркуль тем временем протянул кастет Малюте:
— Держи.
— Это мне?
— Тебе. Я себе еще выплавлю. Пойдешь со мной, когда я себе буду плавить?
— Пойду, — сказал Малюта, принимая подарок.
— Ништяк.
— Спасибо, — сказал Малюта.
— Да ладно! — рассмеялся Циркуль, будто смутившись. — Какое там спасибо! Свои люди, сочтемся.
Кастет Малюту восхитил. Он был гораздо изящнее того, что он видел у Батона. Правда, он был слишком широк для его руки, не давал ему как следует сомкнуть кулак и резал ладонь. Но приятная тяжесть свинца придавала Малюте незнакомой решимости и уверенности в своей силе, и он уже представлял себе, как наносит врагу зубодробительный удар.
— Опа, а вот и купоны пожаловали, — сказал Циркуль.
Несколько человек в пионерских галстуках и без и с такими же папками, как у Циркуля, вышли на противоположный берег. Они двигались медленно и явно без какой-либо цели, широко переступая с камня на камень и то и дело останавливаясь и, видимо, перебрасываясь какими-то замечаниями. Один, приметив Циркуля и Малюту, замер и вытянул в их сторону руку, другие тоже встали и повернулись лицом к их берегу. Раздался свист. Потом до их слуха донесся вопль, придавленный бесстрастным шумом воды.
— Эй, молокане! — кричали купоны, грозя кулаками.
— Эй, купоны! — закричал пронзительно Циркуль. Он тоже погрозил кулаком, потом схватил с земли камень и, взяв несколько шагов для разбега, что есть силы швырнул в их сторону. Камень не долетел и до середины русла.
Купонов скорчило смехом; они еще немного потоптались и двинулись, растянувшись вереницей, вниз по течению, но один остался на месте.
— Рогатка! — крикнул Циркуль. — Атас, Малюта!
Схватив Малюту за руку, он рванул его за собой, и они присели за валуном. Через секунду они услышали звонкий щелчок по камню.
— Хороший выстрел, — похвалил Циркуль, улыбнувшись и подмигнув Малюте, и встал в полный рост, вызывающе подбоченясь. — Кажется, это Карга. Поднимайся, Малюта, он уходит. С Каргой в прошлом году Помидор базарил один на один. Тогда Карга верх взял. Цыпа за Помидора впрячься хотел, но я не дал. Неправильно это: договорились один на один — значит, один на один… О, здесь раньше такие битвы случались!.. Мне брательник рассказывал. Класс на класс, школа на школу… Прикинь? Сейчас уже не те времена… Ну-ка, пойдем-ка проследим, куда купоны двинулись. Может, они задумали с тылу к нам зайти…
Циркуль семимильными шагами пустился вниз по-над кромкой воды, Малюта побежал за ним. Ниже по течению, в сотне метров, был брод, которым купоны могли при желании воспользоваться. Сейчас их уже не было видно: они скрылись за густой растительностью русловых островков.
— Стой здесь, — сказал Циркуль, когда они были против свалки, и, быстро поднявшись по склону, встал на край канализационной трубы, вытянул шею и вгляделся вдаль, прищурив глаза. — Не, дальше пошли, на ГЭС! — крикнул он и, сунув в рот большой и указательный пальцы, сложенные колечком, издал такой свист, что у Малюты едва не заложило уши.
Малюта не умел свистеть и, чтобы как-нибудь показать, что он тоже патриот Молоканки, вскочил на лежавший рядом камень и махнул рукой с кастетом, как если бы перед ним стоял невидимый враг… Вдруг камень предательски качнулся, Малюта неловко с него соскользнул и провалился ногой по колено в зловонную жижу.
Циркуль сложился от хохота пополам. Но тут же, будто опомнившись, в два прыжка спустился к Малюте и, схватив под мышки, поставил его на ровное место.
— Ты как? Цел?
— Ага.
— А чего тогда на одной левой стоишь? Вот даешь, Малюта! — Циркуль снова хохотнул. — Прикинь?.. Ну, что теперь будем делать? Хочешь, постираемся в реке и высушим твои штаны у костра?.. Правда, этот мазут без порошка не сойдет. Но хотя бы вонять не так будет. А?
Малюта только теперь вспомнил про маму, которая ждет его из школы и, наверное, очень волнуется.
— Не-а.
— В смысле?
— Ополосну ногу в реке и пойду.
— Ладно. Я пока за папкой и твоим портфелем.
Циркуль побежал назад, к кострищу, а Малюта доковылял до воды и, присев на камни, погрузил ногу в холодную струю. Боль как будто унялась, но он только пожалел о ней, потому что она его не беспокоила, а, наоборот, была даже отчего-то приятна. Сняв с руки кастет, Малюта убрал его в карман.
— У тебя кирпичи, что ли, в портфеле? — улыбнулся Циркуль, подходя. — Понесешь пока мою папку, а я портфель понесу. Вспомню молодость. Сильно болит?
— Не-а.
— Постой, — сказал Циркуль, когда Малюта встал, и, опустившись перед ним на корточки, отжал ему край штанины. — Воняет, конечно; но терпимо. — Он поднял голову и заглянул Малюте в глаза. Малюта неохотно улыбнулся. На сердце у него было тяжело. Он хотел к маме. — Айда, Малюта, по домам.
Циркуль взял Малюту под локоть, и они молча пошли вниз по берегу, а потом взяли влево, на тропу, которая наискосок, длинно и полого повела их вверх по склону. Шум Терека становился все глуше и глуше, а когда они поднялись на обсаженную пихтой поляну против школы, он как будто и вовсе отступил в прошлое.
4
Малюта жил тут же, неподалеку. Людей во дворах было еще не много, и никто не обратил на них внимания. Мокрый ботинок хлюпал и чавкал, и, смущаясь этим неприятным звуком, Малюта припадал на ногу сильнее, чем заставляла боль в лодыжке. При каждом его шаге кастет в кармане весомо и навязчиво ударялся в бедро, и теперь он как-то Малюту тяготил.
Когда они дошли до угла его дома, Циркуль остановился.
— Если нога до завтра не пройдет, не ходи на уроки. Я скажу твоей училке, что ты заболел. Идет?
— Ага.
— Да не грусти, Малюта, — попросил Циркуль. — Все будет ништяк.
Они обменялись багажом, и Циркуль убежал.
У подъезда под сиреневым кусточком сидела на скамейке соседская бабка Тинатин, худая и строгая, с бесстрастными серыми глазами, всегда внушавшая Малюте какой-то внутренний трепет. Накануне, когда мать побежала за молоком, она зашла спросить у них луковицу, а Малюта, будто зачарованный, все никак не мог понять, чего она хочет, пока она сама не проследовала по-хозяйски к ним на кухню и, открыв шкафчик под мойкой, взяла то, что ей было нужно. Перед бабкой Тинатин, спиной к Малюте, стояла его мать. В следующее мгновение она повернулась, кротко сложила на животе руки и, склонив голову набок, ждала, пока он подойдет.
— Здрасти, — сказал Малюта, стараясь теперь не хромать и прикрывая портфелем мокрую штанину.
— Привет, — сказала мама, а бабка Тинатин, не меняясь в лице, оперлась костлявыми руками в скамейку и сделала движение, будто хотела встать.
5
— Ну, рассказывай, кого ты собираешься бить.
Они сидели на кухне, и раскрасневшийся после горячей ванны Малюта не спеша, стараясь не выказывать голода, ел свою любимую рисовую кашу на молоке, покачивая в воздухе босой ногой с перевязанной лодыжкой. Мама сидела напротив, подперев ладонью щеку и глядя на него усталыми и будто хмельными от счастья глазами.
На столе, рядом с сахарницей, лежал его кастет. Малюта избегал смотреть на него и, жуя, поворачивался к распахнутому настежь окну. На подоконнике, на постеленном на нем развороте «Правды», стоял расшнурованный, с некрасиво отвернутыми на стороны берцами и язычком, ботинок, рядом лежала стелька; под окном на проволоке висели брюки. Они жили на первом этаже, и Малюта слышал, как на асфальт капала с брюк вода.
— Что же ты молчишь, Малюта? — улыбнулась мама.
Малюта предпочел бы сперва доесть кашу, а потом отвечать на вопросы.
— Никого, — сказал он, проглотив.
— Ну слава богу. Ты ешь, ешь. — Мать взяла кастет, покачала в руке, рассмотрела с одной, с другой стороны. — Подарил кто, или сам плавил?
— С Циркулем. На Тереке.
— Как у него дела?
— У Циркуля? Хорошо… — Малюта чуть было не сказал, что у Циркуля отец водку пьет, но сообразил и осекся.
— Что? — спросила мать, присмотревшись.
— Ничего.
— Ты ешь, ешь… В наше время мальчишки тоже свинец плавили. Вы в чем плавили?
— В банке консервной.
— А формочки из чего делаете?..
— Из глины. Циркуля брательник сделал.
— «Брательник»! — рассмеялась мама. — А еще их можно из гипса делать. Наши мальчишки из гипса делали. Они плавили солдатиков. Пехоту, всадников. Зверей разных, птиц. Крестики и звезды. Грузила для рыбалки… Ты приходи как-нибудь с Циркулем. Хоть посмотрю на твоего друга. И на крестника.
— Ладно. Но ты же его не будешь ругать? Он хороший.
— А почему ты знаешь, что он хороший?
— Не знаю, — сказал Малюта. — Он про Терек хорошо рассказывал. Про то, какой он раньше был, когда еще школы не было. Про войны с купонами, которые на той стороне живут. Про философский камень.
— Про философский камень?
— Ага. Если бросить философский камень в кипящий свинец, то он превратится в золото. На Тереке он тоже есть. Жалко, что мы не знаем, как этот камень выглядит.
— А зачем тебе золото?
— Не помешало бы, — сказал Малюта, отчего-то смутившись.
— Да, пожалуй, — улыбнулась мама. — Мы бы хоть ремонт закончили. Уже полгода возимся. И пальтишко бы тебе купили к зиме. Ты ешь, Малюта, ешь. Нога болит?
— Не-а. Немножко.
— Посиди завтра дома. Да и ботинок, боюсь, не высохнет. — Мать подошла к окну, потрогала ботинок, перевернула стельку, затем подняла голову, неслышно вздохнула и затихла.
Малюта увидел двор глазами матери. Он лежал в теплой голубой тени их дома. Только два верхних этажа кирпичной пятиэтажки напротив были ярко залиты солнцем. Когда там кто-нибудь трогал окно, на траве и асфальтовой площадке, разрисованной мелом, вздрагивали и плясали незаметные прежде зайчики. Ковры и пестрые одеяла, висевшие на проволоках, придавали двору уютный и умилительный, кукольный вид, и даже желтая «инвалидка» дяди Маирбека, стоявшая под липками, казалась забытой кем-то игрушкой…
— Здравствуй, Симочка, — услышал Малюта голос тети Сони с третьего этажа. — Ты откуда?
— Здравствуй, Сонечка, — ответила, пыхтя, тетя Сима с пятого этажа. — В «Колхозном» сыр давали. Не успела. Зря бежала.
— А я в «Дарьяле» петушков мороженых взяла. Страшненькие, как василиски, прости господи. Но, говорят, ничего, вкусные.
— Петушков?.. Как думаешь, успею?
— Успеешь, успеешь.
— Тогда я побежала?
— Беги, беги.
Мать отступила от окна с улыбкой на лице и, продолжая чему-то улыбаться, налила Малюте чаю. Малюта уже доел кашу и отодвинул тарелку в сторону. Он хотел спросить, что такое «василиски», но мать вдруг сказала:
— Сейчас, Малюта, — и вышла.
Через минуту она вернулась с толстой книгой с невнятным золотым тиснением на синей обложке. Она переставила свою табуретку на сторону Малюты и села рядом.
— Смотри, Малюта. Это папина книга. «Краткий философский словарь». Тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год. Москва, Государственное издательство политической литературы… Этот словарь академики составляли. Настоящие философы. Юдин, Павел Федорович. Розенталь, Марк Моисеевич. Знаешь, что такое философия?.. Философия — это наука о том, как устроен мир и каково в нем место человека… Твое, Малюта, место. Так… найдем букву «эф». О, пэ, эр… Видишь? Как у каждой буквы есть свое место, так и у каждого человека есть… Эс, тэ, у, эф… Вот. Что у нас тут?.. Фабианский социализм… Фалес… Фатализм… Фейербах… Фетишизм… Философия древнего Востока… Философия Китая… Философские тетради… Фихте. Постой-ка… Здесь ничего нет про философский камень. Значит, его и вовсе нет. Сказки рассказывает твой Циркуль.
— Может, это потому, что он краткий?
— Циркуль?
— Не, — засмеялся Малюта. — Словарь.
— Ах ты, философ мой! — мама обняла Малюту и поцеловала в висок. — Смотри, что покажу. — Она быстро полистала книгу, и с ее страниц в лицо Малюте повеяло таинственным и сладким запахом. — Гольбах, Поль Анри Тири.
Малюта увидел портрет человека в плиссированном шейном платке с каким-то очень сложным узлом. У него был высокий светлый лоб, крупный и строгий, с косточкой, выразительный нос, светлые волнистые длинные волосы и цепкий и презрительный взгляд.
— На кого похож?
— На папу.
Мать недолго помолчала, потом взяла со стола кастет и заложила им страницу с Гольбахом.
— Ладно, сынок. У меня еще много дел.
Остаток вечера Малюта, на правах инвалида, просидел у телевизора со стаканом чая и блюдцем крыжовенного варенья. Старенький «Рекорд» гудел, как встревоженный улей, и давал изображение мутное и расплывчатое. Сначала он посмотрел на местном канале фильм «Костры на башнях», ничего толком не разобрав, а потом с помощью плоскогубец, всегда лежавших тут же, повернул переключатель, у которого давно отломалась ручка, и попал на хоккейный матч между «ЦСКА» и «Крыльями Советов». Малюта любил хоккей и болел за Харламова. Он смотрел и думал о том, как было бы здорово, если бы на экране было видно не только игроков, но еще и шайбу.
6
В классе не было окон, и стояла посредине лишь одна парта, за которой сидели он, Малюта, и Циркуль. В покосившихся деревянных шкафах у стен стояли разные кувшины, горшки, колбы, склянки, ступы с пестиками. Класс озарялся неровным, пляшущим светом костра, пылавшего прямо на полу, у доски, испещренной непонятными символами. Рядом сидел на корточках бомж в огромных грязных ботинках и в капюшоне, надвинутом на лоб, и плавил свинец в большой бутылке, держа ее за горло и бормоча заклинания на каком-то чужом, страшном языке. Против него стоял Гольбах и смотрел презрительно и насмешливо, выставив одну ногу вперед и скрестив на груди руки. Малюта с Циркулем дрожали от страха и что-то быстро писали, при этом Циркуль все время заглядывал в тетрадь Малюты. Перед ними важно расхаживал по парте синий петух с перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями и змеиным хвостом и время от времени, нацеливаясь стеклянным глазом, ловко склевывал буквы с тетради Циркуля. Вдруг по бутылке со скрежетом поползли трещины, и через мгновение ее разорвало на мелкие звенящие осколки; бомж отчаянно заорал, петух с пронзительным кукареканьем вспорхнул под потолок, Гольбах рассмеялся, а Малюта проснулся.
С минуту он помнил сон ярко-ярко, но по мере того, как явь просачивалась в его сознание, его образы один за другим меркли и растворялись. Сперва осыпались, как прах, стены класса со шкафами и их странным инвентарем, потом развеялся, подобно дыму, бомж, потом слиняли Циркуль и синий петух. Чуть дольше задержался Гольбах, каким он видел его в словаре, но потом и он, поклонившись, спиной отошел в сумрак, и, когда Малюта открыл глаза и рассмотрел знакомый до последнего пятнышка узор на старом коврике, висевшем над его кроватью, он был уверен, что видел во сне отца, а где и при каких обстоятельствах, он не мог бы сказать.
Малюта сел в кровати и прислушался. В прихожей тикали часы, под окном прошла женщина, звонко и часто стуча каблуками, в доме напротив, стоя у открытого окна, кто-то громко и жизнеутверждающе чихнул. В такие минуты он всегда знал каким-то шестым чувством, дома ли мать. Сейчас ее не было. Наверное, побежала за молоком или яйцами, пока не разобрали. Сегодня она работала во вторую смену. Малюта свесил ноги и не спеша встал. За ночь повязка сползла; лодыжка болела меньше вчерашнего, но припухла, и ботинок, даже если он уже высох, было бы не надеть.
Часы показывали половину восьмого. Окно на кухне было распахнуто по-вчерашнему. Когда он вошел, с отлива испуганно вспорхнул голубь, царапнув коготками по жести. Стелька на подоконнике скукожилась, как осенний лист, а ботинок был еще влажен. Двор был залит солнцем, только что показавшимся сбоку от соседней пятиэтажки. В воздухе, заливаясь неистовым свистом, носились кругами ласточки; свист то нарастал, то удалялся, головокружительно взмывая в поднебесье.
Из-под козырька их подъезда показался дядя Маирбек, как всегда, гладко выбритый, в опрятной серой рубахе на выпуск с накладными карманами и широченной грузинской кепке, благодаря которой он походил на новенький стальной гвоздь. Правая штанина его брюк галифе была подвернута в бедре и скрывалась под полою рубахи. На его левой ноге сиял элегантный яловый сапог. Он немного задержался у подъезда, уперся подмышками в костыли, чиркнув спичкой, закурил папиросу, посмотрел, прищурив глаз, в небо, пустил дым и решительно направился к своей «инвалидке»…
Обложка философского словаря, оставшегося тут на ночь, была приподнята, а в боковом обрезе страниц виднелась щель. Малюта вставил в нее палец и раскрыл книгу. На странице с портретом Гольбаха лежало изящное свинцовое сердечко: изгибы контура были прорисованы просто, но четко и со вкусом и представляли собой два симметрично сомкнувшихся вопросительных знака. Малюта взял его и покачал в ладони. Оно было плотным и тяжелым, но не тяготило его.
Вдруг дверь в прихожей неловко стукнула, и сквозняк заиграл занавеской. Малюта поспешил в прихожую, уже соображая, что он скажет маме, но увидел на пороге бабку Тинатин. Она держала в руках широкую тарелку, над которой клубился пар, и смотрела сурово и проницательно.
— Мама нету?
— Н-нет.
Бабка Тинатин по-хозяйски прошла на кухню и, подвинув философский словарь, поставила рядом тарелку. Это был румяный, поджаристый пирог со свекольными листьями.
— Куш.
— Спасибо.
— Куш, Малута, куш.
Бабка Тинатин ушла, мягко придержав за собою дверь, чтобы не хлопнуло сквозняком, а Малюта сел на свою табуретку и заплакал. Он и сам не знал, отчего он плачет. Может быть, ему было жаль кастета и стыдно перед Циркулем, что он зря для него старался. А может быть, ему было обидно, что мама плавила свинец без него.
21.08.23