Людмила Бязрова. Казбек Хетагуров: живописное видение мира, или переосмысление реальности в творчестве

К 90-летию со дня рождения Казбека Хетагурова

В 70-е годы искусство Осетии заняло достойную нишу в российском культурном пространстве, ярко заявив о себе в экспозициях всесоюзных, всероссийских и зональных выставок. К мастерам, сформировавшимся в эти годы, принадлежит Казбек Хетагуров (1936–1985). Его картины привлекали к себе внимание особой строгостью живописно-пластического строя, искренностью авторской позиции, сгущенным драматизмом.

Стиль живописца сложился в законченную индивидуальную систему довольно скоро, после завершения учебы в Ленинградском художественном институте (в мастерской Юрия Непринцева). Преодолев два очень сильных влияния внутри российской и советской культуры — «суровый стиль» 60-х годов и «метафорический реализм» 70-х — начала 80-х, пропустив новаторские идеи и формальные открытия этого периода через собственное видение, Хетагуров сумел синтезировать их в свою особую поэтику.

Пафос мастеров «сурового стиля» заключался прежде всего в признании права на личностную активность художника, способного преобразовывать мир и достигать гармонии с ним. Своеобразный романтизм этого направления нашел выражение в открытии лирики индивидуального образа, единения художественного «я» (субъекта творчества) и явления (объекта изображения) через принцип пластической экспрессии, это зерно стиля стало основой художественного языка Казбека Хетагурова. Из проблематики 70-х годов для художника оказалось наиболее актуальным осмысление особого места современника в контексте всей истории, признание его удельного веса, понимание того, в чем состоит его роль.

Уже в ранних натурных этюдах Хетагурова — портретах, пейзажах — есть обобщенность, целостность восприятия. Более поздние работы, предназначенные для выставки, нередко становились, по сути, свободной интерпретацией этюда. Такой метод творчества, когда на холсте реализуется выношенный в глубине души образ, предполагает, с одной стороны, фильтрацию натуры, с другой — акцентировку того, что стало памятью сердца. Этот метод, к которому обращались семидесятники, — картина не по законам восприятия, а по законам представления, — был близок и Казбеку Хетагурову.

Многие работы художника просты по мотиву, в них нет сложной режиссуры. Но по живописно-пластической напряженности, по выявлению общего эмоционального состояния это настоящие сюжетные картины. Так, например, сельский мотив, который особенно характерен для осетинской живописи 70-х годов, в творчестве Хетагурова является одним из главных, и неважно, пишет ли он пейзаж или создает фон в сюжетной картине. Для живописца, который родился в селе и провел там детство, юность, но, получив профессиональное образование во Владикавказе и Ленинграде, стал городским жителем, обращение к теме села, земли играет роль не столько воспоминания, сколько утверждения связи человека с землей, с родиной, ее историей, ее судьбой.

Изобразительный метод семидесятников трансформировал мотив по закону символической условности. В отходе от натуры (отсутствие в этюдах, картинах конкретных указаний на место и время) выработался язык более высокого уровня обобщенности: нормы предельно выверенного пластического совершенства, концентрация смысла. Здесь совсем другие требования, чем к картине традиционного бытового или исторического жанра. Центральная тема многих картин Хетагурова — связь человека с землей — трактована им как причастность человека к истории своего народа, не только прошлой, но и будущей. Казбек Акимович даже не мог подозревать, что в суровом звучании цветового строя его композиций, в драматическом оцепенении героев и природы сегодня можно увидеть своеобразные пророчества трагедий современной Осетии (сход ледника Колка в сентябре 2002 года в Кармадонском ущелье; нападение Грузии на Южную Осетию в августе 2008 года).

Природа, как и большинство пейзажных фонов картин Хетагурова, сумеречная, вечерняя. В горах день заканчивается вообще довольно рано. Вечер — время переходное, таинственное, он съедает не только краски, но и звуки, погружая героев в оцепенение, молчание, побуждая к размышлениям. Любовь к вечеру, сумеркам определила цветовые предпочтения художника: он вводит в свою живопись темные, глухие, почвенные краски, оперируя умбрами, охрами. В таком утяжеленном колорите — своеобразное эхо эстетики «сурового стиля» с его поисками поэзии в прозе жизни. Один и тот же мотив (дорога, аул, мастерская) дает художнику возможность использовать живописную импровизацию, очень тонкую, подобную музыкальной (Казбек Хетагуров обладал прекрасными вокальными данными, умением держать верный звуковой тон, выразительно интонировать мелодию).

Часто в этюдах, эскизах, завершенных полотнах художник повторяет сюжет с возвращением в село взрослого пахаря или мальчика. Особенно выразительно решен этот мотив в картине «Осень» 1977 года. Пластический образ здесь тяготеет к скульп­турному обобщению, хотя форма, как всегда у Хетагурова, живописна. Движение медленно разворачивается из глубины к первому плану, от борозд на дороге к фигурке шагающего на зрителя мальчика. Стремительность бега белой собаки справа подчеркивает неторопливость движения быков, а прихотливость силуэта группы животных и человека контрастирует с округлостью холмов на горизонте и безмятежно спокойной полосой выцветающего синего неба.

В картинах «Женщины моего села», «Свадьба», «Старик в лесу» цвет, словно преодолевая сопротивление мрака, загорается светом. Яркие цветовые «сгустки», «вспышки» цвета, создают ощущение огромной внутренней напряженности. Другая особенность стиля Казбека Хетагурова — акцентированная фактурность письма, его интерпретационная свобода. Живописная поверхность ассоциируется с многослойной, то сгущающейся, то разряжающейся тканью. Колорит раскрывает свои качества постепенно. Живописная среда затягивает, заставляя прислушиваться к тишине.

Время в картинах Хетагурова — фактор не движения, а постоянства, поэтому композиции художника, как правило, основаны на статике. Развитие сюжета не для фиксации сиюминутного, а для обобщения вневременного: герои всегда укрупняются, приближаются к первому плану, вырываются из мрака (темноты пространства картины). Особенно важны в этом понимании композиции главные картины живописца «Свадьба», «Посвящение».

Предстояние персонажей в «Свадьбе» обусловлено своеобразным ритуалом: введением в дом невесты; ее символическая роль столь важна, что сдвинутая влево фигура девушки в красном платье все равно является смысловым центром композиции, тогда как ее конструктивным ядром и другим центром картины становится гармонистка. Принципиальную роль играет в картине светотеневая моделировка фигур, она специфична. Фигуры словно высвечиваются изнутри, перебивая своим «внутренним» световым потоком определенность «внешних» цветовых сочетаний — густо-зеленых, насыщенных красных, золотисто-охристых, холодно-зеленых, коричневых. Временное накладывается на глубинное, духовное, изначальное.

Казбек Хетагуров часто обращался к образу Коста Хетагурова, но не по причине фамильного родства, а в силу большой любви к его поэзии и творчеству. Картина «Посвящение» своим решением вызывает ассоциации с ренессансными композициями «Оплакивание» («Пьета»). Тяжелое, оседающее тело мертвого Коста бережно поддерживают трое горцев. Это символическое «снятие с креста», позволяющее провести параллель между спасительной для человечества жертвой Бога и мессианским служением своему народу поэта, между трагическим одиночеством Христа в дни его предательства и казни и таким же одиночеством, по сути, Коста, особенно в последние годы его жизни.

Композиция «Посвящения» основана на «трагической» диагонали (тело Коста) и одновременно на «оптимистическом» круговом движении по часовой стрелке (фигуры и жесты трех мужчин). В колорите преобладают тяжелые, темные, черные тона, но светлая полоса на горизонте темного неба и белый «ореол» башлыка Коста — это утверждение преодоления скорби, торжества бессмертия.

Коста посвящено и другое, пожалуй, самое великолепное по мощи использования всех художественных средств полотно — «Прощание с поэтом». По полифоническому звучанию цвета, сложной организации ритма и захватывающей внимание зрителя магии пространства оно остается в памяти, подобно торжественной, печальной и одновременно светлой панихиде, какая, наверное, и сопровождала Коста в его последнем земном пути. Сцена погребения поэта преображена глубоким лирическим авторским чувством. Драматизм сюжета находит изобразительное развитие в драме красок, темных, почти угольных, иссиня-черных, сизо-пепельных, среди которых, подобно пламени, вспыхивают огненные краски «осени» (осени как метафоры умирания; Коста умер в марте). Ритм слегка скошенных композиционных осей играет очень важную роль в создании замирающего, затихающего движения, скованность стоящих персонажей вступает в противоречие, психологический диссонанс с эмоционально-приподнятым живописным напряжением.

Во многих работах Казбека Хетагурова встречается мотив вечернего ожидания. В монументальной по форме картине «Женщины моего села» этот сюжет из круга частных выведен во вне­временную сферу. Старые вдовы в черных платках, погруженные в воспоминания, за оградой дома на краю села — эти фигуры воплощают мудрое достоинство возраста, примирившегося с прошлым. Стоящая слева старуха с ребенком на руках, крепко прижимающая его к себе, — метафорическая отсылка к будущему: именно надежда на счастливую судьбу детей дает силы жить и верить в завтрашний день.

Сам Казбек Хетагуров был уже вполне сознательным ребенком, когда на фронте Великой Отечественной войны погиб его отец, поэтому мотивы «воспоминания» и «ожидания» в его картинах связаны и с темой войны, возникающей в произведениях художника чаще всего как пластическая метафора.

Многое может рассказать о творческом методе художника его графика, сохранившаяся в бесчисленных блокнотах, набросках, эскизах, в портретных зарисовках. Часть рисунков — вполне завершенные композиции, большинство же представляет своеобразный «дневник» художника, в котором каждый день его жизни зафиксирован не перечислением повседневных дел, а визуальными памятками, размышлениями, «закладками» для построения будущего произведения. На небольших листочках бумаги Казбек разворачивал множество вариантов одной темы — например, сельского труда, праздника. Композиционные поиски для него были прежде всего поисками образа, который проявлялся в контрастном сопоставлении света и тени, конкретизации персонажа и символическом обобщении, устойчивой статики и подвижности, зыбкости, недосказанности познаваемого художником мира (серия «Художник и модель», рисунки, посвященные Коста). Техника рисунков специфична для метода художника: это шариковая ручка, способная сохранить важные для автора детали (лежащую на столе телефонную трубку, выразительные жесты, мимику героев), и тушь, чернила, для которых художник выбирает не перо, а кисть, помогающую живо и точно следовать за движением мысли автора, лепить пластику фигур и создавать ощущение драматизма бытия.

Концепция построения пространства в графике преломляется и в живописи, где изначально светлая плоскость заполняется полутонами, тенями, только в картине темные слои краски формируют рельеф. По мере затемнения холста свет, отступая, превращается в глубину пространства. Рассматривая картину, глаз проделывает обратное движение: от темного переднего плана к светлому фону, изображение воспринимается не как повторение реальности, а как ее метафорическое преображение¹.

В наследии Казбека Хетагурова нет автопортретов. Но художник, пропускавший через себя внутреннее состояние своих героев, в каждом созданном им портрете оставил частицу своего «я». Портреты Казбека поражают особой доверительностью диалога модели и мастера, тонкой мастерской лепкой кистей рук, выразительностью лиц, сохранивших несомненное сходство с портретируемыми. Но все персонажи портретов имеют и нечто общее — тревожное, задумчивое или грустное настроение, открытый, испытующий, вопрошающий взгляд — как на фотографиях, где запечатлен сам художник.

Казбек Хетагуров оставил в своем творчестве нравственные ориентиры, по которым жил и работал сам: убеждение в высокой гуманистической миссии искусства, настойчивое стремление к его духовной значимости. И еще — многозначную и звучащую тишину своего внутреннего мира.