Михаил Фридман. «Горы глядят на меня»

Михаил Фридман

«Горы глядят на меня»

Стихи

* * *

Слышишь Терек, отчаянный Терек?

Он спешит, хочет Каспием стать.

Смелый, амбициозный холерик,

Не утешить его, не унять.

Он торопится сделать карьеру,

Он бежит босиком по камням.

Он стихи принимает на веру,

Наступая ногами на ямб.

Он надеется на перемены,

Грезит, что горизонты близки.

И ширазские розы Чермена

Осыпаются на лепестки.

Отбивают пороги поклоны

Реалисту, глядящему ввысь:

На Казбек, на простор Иристона, —

И твердят ему: «Остановись!»

Слышишь Терек? Послушайте все вы!

Он наш старший, поправший тоску.

Пьем зигзагом мы: справа налево —

Друг за другом его араку.

Хмель блуждает по жилам и нервам:

Ни себя уже не узнаю,

Ни Чермена, который стал первым,

Отряхнувшим черкеску свою

От унылой, от въевшейся пыли,

Встав на самой вершине листа,

Где аланские мифы и были

Нам в наследство оставил Коста.

Терек помнит его. Хорошо бы,

Чтобы люди остались людьми.

В первом тосте — за Бога Большого

Над тремя уалибахами¹.

Во втором — за Уастырджи² тоже

И в последнем — под выспренний шум.

Слышишь Терек? Я слышу. О боже,

Слышу и никуда не спешу.

* * *

Когда-нибудь и я в цахтон³ макну

Кусок фыдджына⁴ весь, сдув пену с пива,

И посмотрю на полную луну,

Глядящую на всех нас терпеливо.

Задумаюсь: а чем я не дзуар⁵ —

Поэт, вручивший светоч веры нартам,

Налив в лампады свой небесный дар

В отместку рунам и натальным картам.

Кто честен, тот не слеп, тот неуклюж.

И в юности я рассуждал, как старец.

И у меня есть тоже друг ингуш,

И у меня есть тоже брат кударец.

И у меня возлюбленная есть,

Чья красота затмит любое солнце —

Не преувеличение, не лесть!

Такая!.. Обзавидуйтесь, иронцы!

Мы в прошлой жизни повстречались с ней,

Она несла мне Фиагдон в ладонях,

И жажда становилась все сильней,

Я пил один, я пил при посторонних.

Ее глаза глядели на меня

Бордовой переспелою черешней.

Кто говорит: нет дыма без огня,

Видать, не целовал горянки здешней.

Изжалил дым мои глаза до слез,

Слез нежности, томления и страсти,

И хистæр⁶, мой кунак, нам произнес

Красивый тост за истинное счастье.

Прошли года, и растворился дым,

Я стал огнем бездымным — вроде джинна

Из лампы, стал печальным и седым,

Когда макнул в цахтон кусок фыдджына

Трясущейся рукой, и эхо тост

Развеяло, и воздух спину выгнул.

А я услышал голос дальних звезд

И «сидт кæронмæ ахæццæ!»⁷ воскликнул.

* * *

По штурманским часам отслеживаю время.

Светлана и Сослан рассказывают мне,

Что в свой черед придет Осетия за всеми

С фыдджыном на столе и истиной в вине.

Побольше «Каберне», поменьше «Саперави» —

Алхимик-каббалист смешал нам эликсир.

Мы говорим: «Лехаим», пьем за жизнь и здравие,

За каждого из нас, за Бога и за мир.

Когда-нибудь придут евреи в синагоги,

Миноры озарят своим огнем Цхинвал.

Как прежде Иордан, омоет Терек ноги

Тому, кто сорок лет свой путь сюда искал.

Перечитай скрижаль, там смысл в каждой фразе.

Я промолчу, ведь всё сказали до меня.

И общество «Шолом», что во Владикавказе,

Как новый маккавей, добудет нам огня.

Священного огня, очищенного масла,

Кошерного вина с хрустящею мацой,

Чтоб стала жизнь светлей, чтоб солнце не погасло

И чтоб от глаз Творца не пряталось лицо.

По штурманским часам отслеживаю время:

Как много утекло, как много утечет.

Забрало из стекла я опущу на шлеме,

«Поехали!» — скажу и запущу отсчет.

Я на другой Земле, другой планете встану

И сильно удивлюсь, увидев сквозь туман,

Как ждут меня и там Дулаева Светлана,

Кошерное вино и Цаликов Сослан.

* * *

В пустых синагогах Цхинвала

Бог ждет, Бог вздыхает и ждет.

Там талес, а не покрывало,

Там чья-то ладошка срывала

Плоды с Дерева Сефирот.

Там кантор молился и плакал,

Вибрируя и трепеща.

Самсон — иудейский Геракл —

Дракона накалывал на кол,

Там сумкой сменялась праща.

Пророка подкармливал ворон,

Пророка бросали ко львам,

Свободу колючим забором,

Смеясь, обносили, с позором

Идя по живым головам.

Сегодня к нам новые боги

На смену вчерашним пришли,

Но примут ли их синагоги:

Мошиах стоит на пороге,

Стуча в дверь оглохшей земли.

* * *

Жизнь удивительна, мне бы прожить ее снова и заново,

Чтобы языческий жрец и меня опустил в Иордан,

Как на великой картине у Александра Иванова.

Может, и мне стать Спасителем шанс был когда-нибудь дан.

Горы глядят на меня, а судьба ворожит над развязкою.

Выбрать непросто, когда нет ни цели, ни смысла, ни дня,

Чтобы понять и смириться с судьбой своей владикавказскою,

Чтобы вернуться и чтобы вернуть людям силу огня.

Несправедлива к нам жизнь, но винить зачастую в том некого,

Хочешь — зажмурься, не хочешь — стань Данко и сердцем свети.

Как хорошо, что есть обворожительная Гуржибекова,

Как хорошо, что есть горы, в которые можно уйти.