Рассказ
На корриду Симочкина пригласил сам хозяин ресторана «Белая лошадь» сеньор Педро Родригес Феррейро.
— Вот тебе, querido1 Симочкин, премия за образцовый капиталистический труд! — торжественно произнес сеньор Педро Родригес Феррейро, вручая Симочкину билет на корриду и, как всегда, делая ударение на «о» в его фамилии. — Будем сидеть с тобой на почетном месте рядом с важными гостями — известной топ-моделью, знаменитым форвардом футбола, кинозвездой и президентом одной очень развитой демократической африканской страны. В общем, как положено в стране демократии, свободы и прав человека.
— Спасибо, — сказал Симочкин, польщенный таким вниманием к своей скромной персоне, работавшей уже третий год в ресторане сеньора Педро Родригеса Феррейро старшим помощником младшего повара. — Здóрово, такую премию я не получал даже за образцовый коммунистический труд у себя на родине.
— Ну конечно, — не без гордости произнес сеньор Педро Родригес Феррейро. — В СССР же корриды не было. Там же было только равенство, братство и светлое будущее…
— Была коррида, — сказал, почему-то съежившись после слов сеньора Педро Родригеса Феррейро, Симочкин. — Но своеобразная, там тоже на рога брали… Точнее, на поруки всю землю большую, всю планету, как в той песне, а сами вот теперь… На одной трубе сидим, так сказать… Играем в газ, раз…
— Джаз? — не поняв, переспросил сеньор Педро Родригес Феррейро, любитель джаза, фламенко и кантри. — У вас же он был запрещен.
— Да нет, играем больше в русскую рулетку, — отшутился Симочкин, не став объяснять, что имеет в виду.
— О, русская рулетка! — живейше отреагировал сеньор Педро Родригес Феррейро. — Это игра для настоящих мужчин, кабальеро!
— Настоящих, — охотно согласился Симочкин, у которого снова по телу пробежали мурашки, но теперь от гордости за родную рулетку.
…Места на трибуне оказались в самом деле почетными. Рядом, в двух шагах от себя, Симочкин заметил известную топ-модель, которую показывали по телевидению в неглиже. Наделенный богатым воображением, Симочкин даже увидел эту топ-модель однажды во сне эротического содержания, поэтому, встретившись с ее жестким взглядом, кивнул как старой знакомой. Рядом с ней сидел знаменитый футбольный форвард, который встретил взгляд Симочкина без особого радушия и даже с заметным подозрением. Зато Симочкину почему-то подчеркнуто приветливо помахал рукой ведущий популярной телепрограммы, которого, несмотря на то что он выглядел как настоящий мачо, многие считали то ли розовым, то ли голубым, то ли серо-буро-малиновым. С ним о чем-то живо переговаривался, по словам сеньора Педро Родригеса Феррейро, президент одной из развитых демократических африканских стран. В общем, публика была в самом деле важная и приятная, потому и Симочкин почувствовал себя значительной персоной.
Вскоре, слепя на солнце медью, заиграл оркестр, отчего день показался Симочкину солнечней и теплей. Оркестр играл знаменитый пасодобль, походивший на военный марш.
«Под такую музыку и я бы вышел на быка, — ежась от мурашек по телу из-за насквозь пробиравшей музыки, подумал Симочкин. — И даже на двух быков без шпаги и помощи пикадора. А окажись здесь еще и та самая Кармен с ее тем самым взглядом… Вдохновляет все же музыка на подвиг, чувствуешь себя национальным героем и римским императором Цезарем после победы над Помпеем. И в самом деле, что есть жизнь? Индейка. А судьба — злодейка. Еще как бы вышел я сейчас даже на трех быков, а если перед этим еще шкалик-другой, тогда уж пусть хоть стадо быков выгоняют вместе с коровами…»
Между тем на огромном табло высоко над трибунами засветились цифры, которые вскоре объявил и комментатор: «Вес быка по кличке Малыш 540 килограммов и 225 граммов. Взращен в провинции под Кадисом на частной ферме сеньора Диего Кастаньеды. Относится к черной породе парнокопытных». Вслед за этим под ликующие приветствия трибун на арену вышел сам тореро, которого Симочкин невольно представил принцем из сказки Андерсена, так был он златокудр и по-неземному красив в своем сверкающем одеянии. Под все тот же пасодобль тореро с гибким изяществом барса пересек арену из песка, слепящего, как и его кудри, золотом, держа в левой руке красную мулету, а в правой — обнаженную шпагу. Вместе с Симочкиным и сеньором Педро Родригесом Феррейро от тореро не отрывали восхищенных взглядов известная топ-модель, знаменитый футбольный форвард, кинозвезда, но особенно ведущий популярной программы телевидения и президент одной из развитых демократических африканских стран. Президент, завидев отважного красавца тореро, даже выкрикнул от восторга: «Браво, мачо! Бис!.. Оле!..»
Вскоре из загона вырвался со скоростью пули бык Малыш. Он на миг осел как вкопанный посредине арены, явно ослепленный солнцем после темного загона и всем необычным для него окружением. Он будто испытал на миг шок, от которого, похоже было, отошел только, когда увидел отважно идущего на него с красной мулетой тореро. Вмиг придя в себя, бык с той же скоростью ринулся на красное пятно в руках продолжающего на него бесстрашно наступать тореро. Инстинкт уже подсказывал быку, что с этим красивым златокудрым существом о двух ногах ему предстоит поединок не на жизнь, а на смерть. В последний миг красное ловко ускользнуло из-под рогов быка, и, все еще несясь по инерции с прежней скоростью, бык едва удержался на ногах. Но, удержавшись, еще раз завидев красное, ринулся на него с еще большей скоростью и снова потерпел неудачу: красное снова каким-то чудом ускользнуло. И когда бык развернулся, чтоб с еще большей яростью пойти на издевательски дразнящий цвет, его уже поджидало другое — восседающий на огромном коне-тяжеловозе пикадор с длинным копьем.
«Вот так, наподобие этого быка, наверное, с отчаянной отвагой против красного сражался какой-нибудь обезумевший корнет Оболенский или кадет Хабалов, — невольно подумал с грустью Симочкин. — А в заключение встретил сидящего на коне недосягаемого тяжеловеса пикадора с копьем и дюжиной подручных…»
Загнав все же с налета в подбрюшье коня рога, бык вскинул его кверху. Но конь, который уже, казалось, стал жертвой рогов быка, был надежно защищен попоной для подбрюшья и принялся еще более наступать на быка, удерживая на себе тронно восседающего пикадора. И в этот миг бык почувствовал, что что-то нестерпимо горячее обожгло его загривок, мигом пронзив тело болью, все больше и нещадней разрывая его, — то было копье пикадора. Бык рванул в сторону и уже разглядывал налитыми кровью глазами до неприличия огромный круп коня с пикадором, удалявшихся под торжествующую музыку пасодобля и рев трибун с арены. Боль на миг отступила, и бык понял, что ему уже не настичь тех, кто нанес ему жуткую рану. Он бы мог вмиг обессилеть от нее, теряя все больше крови, если б его не охватила бешеная ярость, рождавшая в нем в этот миг дикую, незнакомую ему раньше энергию и готовность идти в бой на кого угодно, даже если б это грозило верной смертью. И всю эту ярость бык теперь нацелил на уже знакомое красивое двуногое существо. Сейчас оно с еще большим бесстрашием, издевательской отвагой и грациозностью, слегка пританцовывая на манер фламенко, надвигалось на него.
«Неравные весовые категории, — невольно подумал Симочкин, сравнивая огромную черную тушу разъяренного быка с изящной, по-балетному стройной фигурой тореро. — Ну, правда, у тореро разум, а у быка инстинкт… Хотя инстинкт может иной раз в битве, да в чем угодно, превзойти разум, и тогда конец…»
К тому времени тореро уже опередили его подручные матадоры с бандерильями. Каждый из них успевал ловко вонзать с налета в загривок быка эти короткие копья с цветным опереньем, всякий раз чудом ускользая от его рогов. Но бык уже не чувствовал прежней дикой боли, все больше истекая кровью от вонзенных в него копий, пытаясь безуспешно стряхнуть их со спины и загривка, будто гигантских, беспощадно жалящих ос. Он чувствовал, как его все больше одолевает слабость, несмотря на прежнюю ярость к тем, кто уже успел нанести ему столько ран.
«Нечестно, — думал Симочкин, удивляясь тому, что на одного быка приходится несколько противников с разумом, а не слепым инстинктом. — Как это?.. И почему все хлопают, кричат “Оле!” не его величеству быку, который, несмотря на множество ран, все еще держится молодцом, а его противникам».
Симочкин хотел спросить об этом у сеньора Педро Родригеса Феррейро, но тот был целиком поглощен происходящим на арене. Симочкин готов был обратиться со своим вопросом даже к топ-модели вместе с ее компанией, но и они были захвачены зрелищем, пожалуй, даже больше, чем сам сеньор Педро Родригес Феррейро.
«Как там моя Анка теперь? — подуспокоившись от происходящего на арене, вспомнил почему-то сейчас жену Симочкин. — Сейчас у нас на Орловщине малина вызрела, черешню собирать пора. А как чудно соловьи заливаются… Вот хорошо: не продали сад-огород, а иначе бы совсем с голодухи ноги протянули… А так вроде бы живы, и Витюшка наш сыт, вот обувку бы ему на зиму подкупить, одежонку, вырастает же из них мигом. Игрушек бы разных ему… Но куда, если на покупку квартиры никак не накопить, дорожает ведь недвижимость… Эх, быка бы нам такого, как этот Малыш, в полтонны, или буренку, быстрей бы поправили дела. Быка, конечно, жалко, весь в крови уже, в ранах, но бык он и есть бык, судьба его конечная — под нож на бойню. А здесь ему шанс дают на победу, ведь не один тореро повис замертво на рогах быка на глазах у всей уважаемой публики, топ-моделей под знаменитый пасодобль. Бык — герой, победитель, но ведь ему не хлопают, не кричат в таких случаях “Оле!”, не машут белыми платочками, не выносят с арены на руках. Возвращают быка в загон и уже не выпускают на следующий поединок — опасно, бык-ветеран с опытом — убийца. Правда, и не отдают на бойню под нож, как объяснил однажды сеньор Педро Родригес Феррейро, милуют быка как победителя, даруют жизнь до старости, до естественной смерти. Интересно, хоронят быка-победителя тоже с почестями, на особом кладбище для быков, с памятником из мрамора или бронзы? Вот читал же я как-то, что есть где-то то ли под Барселоной, то ли под Малагой кошачье кладбище вместе с собачьим и даже птичьим. Кто-то из сердобольных граждан своему песику даже памятник из бронзы отлил с надписью: родился, мол, Тузик тогда-то, отдал богу душу наш любимый и незабвенный тогда-то… А как недавно захоронили деда моей Анки, ветерана войны и труда, святого по нашим временам человека Лексея, — стыдоба, можно сказать. Едва набрали на покупку гроба, место на кладбище, на крест из ржавой железяки, помянули самогоном с картошкой и грибами, а на мясное и прочие деликатесы для достойных поминок денег не хватило. Тогда я еще не был здесь, не работал у сеньора Педро Родригеса Феррейро старшим помощником младшего повара, а так бы справили похороны и поминки деду Лексею как подобает, по-людски. Анку бы сейчас сюда с Витюшкой нашим. Что бы они сейчас про все это происходящее между быком и человеком подумали? Быка этого, Малыша, жалко, конечно, но и тореро рискует, и не только за миллион песет наличными, еще и за честь и славу. Не один же их брат на рога попал. Вот иные говорят: жалко, мол, быка… А людей на войне убивают невинных, разве их не жалко? Или тех, кто от СПИДа мрет пачками в черной Африке? Или голодного бомжа, околевшего на морозе в нынешней белоснежной, как никогда, России, или даже меня, других таких, как я, здесь, в этой хоть и прекрасной, сказочной во многом стране с очень хорошим, в целом солнечным, за редким исключением, народом, впрочем, как и везде, но, надо признаться, все же чужим? Соловьи здесь как-то по-иному поют, быки… Правда, и у нас в последнее время почему-то по-иному запели, чуть охрипшими голосами, будто с перепоя, похмелья глубокого. Но все же поют вместе со всеми с надеждой теперь на иное, светлое будущее… Рыба здесь клюет не как наша, на любого червяка без разбору. Вот взять малину или чернику вместе с ежевикой и калиной, они же здесь совсем не те на вкус. Или тот же наш самогон-первачок, чем он хуже тутошней текилы или орухи? Как же мы пили его славно с дедом Лексеем под грибочки маринованные, картошечку со сметаной еще в те застойно-демократические времена эпохи второго несравненного Ильича… Ах, жизнь-индейка, судьба-злодейка… Как там, интересно, Киркорыч с нашей любимой поживают? Вот бы их сюда, чтоб спели здесь дуэтом про ту самую Кармен с огненным взором или про “ты, я, он, она — вместе дружная…”. А с какой точки зрения взглянул бы на все это наш славный Хазаныч, кулинарный работник, любимец публики как трудовой, пролетарской, так и самого второго Ильича?.. Уж Хазаныч бы прошелся по арене здесь, я те дам, всех бы до смерти уморил со смеху вместе с быком, тореро, пикадором и топ-моделью с ее важной компанией. Хазаныч, дружок, где ты там, как живешь, милейший, неужто тоже бомжуешь? Или критикуешь нынче других изготовителей кулинарных и прочих изделий?..»
Отрезвило от ностальгических мыслей Симочкина ликующее и раскатистое, как на важном футбольном матче, «Оле!». После нескольких рискованных вероник красавец тореро теперь, будто признаваясь в любви, стоял на коленях в двух метрах от разъяренного быка, бесстрашно и вызывающе выпятив в его сторону колесом грудь и дразня перед носом того малетой. Но бык, очевидно, отдав должное всему, будучи благородной породы, понимая, что как лежачего, так и стоящего на коленях смельчака, даже если это твой самый красный до пурпурного враг, бить, а тем более убивать, нельзя, ждал, когда тореро поднимется на ноги. И, наверное, бык бы ринулся на тореро, когда тот поднялся, но не стал этого делать, видя и в этот раз, как он с достоинством истинного идальго, не пятясь и не оглядываясь, удаляется от него, уже как бы заранее отдавшего небесам душу.
«Ну как мне его в спину рогами? — мелькнуло у быка. — Не боится ведь, шельма, что я его насквозь проткну, на редкость рискованный мачо. Но какой бы он ни был, этот златокудрый красавчик, любимец публики и слабого пола, мне моя бычья жизнь тоже дорога, буду биться с ним до последнего, до упора…»
«Да, быка этого, Малыша, жалко, конечно, вон как истекает кровью, фонтаном по спине разливается, — думал в свою очередь Симочкин, вновь сочувствуя от души быку и успевая поглядывать на топ-модель, в лице которой заметно прибавилось сексуальности, отчего Симочкин еще раз невольно вспомнил связанный с ней свой эротический сон с разными забавами. — Да, быка жалко, а еще больше тореро, если на рога попадет, но кто меня, едрена вошь, пожалеет, Симочкина Серафима Иваныча, образцового гражданина страны, твердо ставшего на путь истинной демократии и прав человека, так сказать?.. Кто, топ-модель? Но если только в следующем эротическом сне под пасодобль. Но ведь на свете есть и в самом деле много такого, что вызывает куда больше жалости, чем бык. И у этого многого, в отличие от быка, порой вообще нет шансов не то что на победу, а на то, чтоб выжить. Судьба его — пребывать всю жизнь в темном загоне или, говоря по-испански, в коррале. Ах, жизнь-индейка, судьба-злодейка! Как там сейчас моя Анка, Витюшка, мой сынуля? Ведь скоро осень, а с ней дожди пойдут, холода, одежонку бы сынуле потеплей, игрушек… Ну вот отправлю деньги с получки у сеньора Педро Родригеса Феррейро…»
Рев на трибунах нарастал все больше и больше, чередуясь с единым раскатистым, как весенний гром, возгласом: «Оле!.. Оле!..Оле!..» — и уж совсем оглушил Симочкина, когда над поверженным от решающего удара в загривок быка — ахиллесову пяту его — шпагой по рукоять стоял во весь рост, подобно отважному гладиатору, златокудрый красавец тореро. Он приветствовал трибуны, сдержанно кланяясь в разные стороны, а затем начал победоносное шествие под пасодобль по арене, держа над головой почетный трофей — уши быка, и сейчас уже больше походил на римского бога войны Марса. Приблизившись к ложе по соседству с Симочкиным, тореро приостановился, сдержанно поприветствовал кивком головы важных гостей, не спуская при этом все еще горящих огнем смертельного поединка глаз с топ-модели. Затем, сняв шапку, с театральным изяществом бросил ее прямиком в ловкие руки топ-модели. Симочкин был уверен, что вслед за шапкой он бросит на колени топ-модели и свой дорогой трофей — уши быка, но, видимо, решив, что это не совсем эстетично (уши все еще кровоточили), продолжил свое победное шествие по арене.
Видя все это, Симочкин подумал: «У каждого свои законы и традиции — у быков свои, у людей свои».
Трибуны неистовствовали, заглушая даже воинственно-наступательный пасодобль. Поверженного быка на подстилке уже стаскивали через всю арену в загон рабочие лошади, живо подгоняемые берейторами в красных куртках. Но Симочкину, несмотря на всеобщее ликование, было почему-то грустно, и он снова вспомнил свою Анку, сынишку своего Витька, то, как последний раз отмечал всей семьей, с покойным дедом Лексеем День Победы — яблони на Орловщине были в цвету, как никогда, и соловьи тогда заливались чистыми голосами, без всякого надрыва, хрипа, радуясь весне не меньше, чем сейчас трибуны на корриде победе златокудрого красавца тореро.
«Ах, жизнь-индейка, а судьба — воистину злодейка, — покидая в компании с сеньором Педро Родригесом Феррейро корриду со все еще ревущими трибунами, повторял про себя образцовый старший помощник младшего повара в ресторане “Белая лошадь”, на редкость достойный гражданин своего отечества Симочкин Серафим Иваныч. — Какой же славный тореро, и эта счастливая топ-модель со всей своей несравненной компанией, все сегодня счастливы и полны радости — это чудовище бык снова, уже который раз побежден человеком, еще и еще раз подтвердившим, что именно он никем не победимый венец творения всего живого. Как это здорово, господа, как волнующе и прекрасно!.. А у нас на Орловщине соловьи сейчас заливаются чуть охрипшими голосами, а может, осипшими, будто с перепоя. Анка ждет меня вместе с Витюхой, уже третий год ждет не дождется… В самом деле, как это все здорово, господа, судари вы мои родные, сударыни, сеньоры, — одним словом, оле, оле и еще раз оле!..»
1 Querido (исп.) — дорогой.