Сергей Хугаев
На теплом осеннем солнце
Рассказ
Здесь раньше не было магазина, и, наверное, старуха прошла бы мимо, если бы не та девушка. Девушка стояла у входа в легком цветистом платье; она была так мила, что старуха на мгновение на нее засмотрелась. Решив, что такой милой девушке можно задать вопрос, старуха обратилась к ней тихим и как будто заискивающим голосом:
— Скажи мне, милая, нет ли в вашем магазине халатов?.. Из тех, какой бы и мне подошел?
Девушка не ответила, но едва заметным движением обнаженной до локтя руки указала ей на скамью, что стояла у стены с другой стороны от входа.
— Благослови тебя Бог, дочка.
«Наверное, видно по мне, как я устала, — подумала она, — усталость, как и скорбь, трудно скрыть». Посидев немного, старуха вздохнула и продолжила свою мысль вслух:
— Устаю, это верно; как не уставать? Осенью в сельском доме забот немало. А при усталости для старых костей лучше солнца ничего нет. Вот и посижу немножко на этом теплом осеннем солнце.
Она положила руки на колени, снова вздохнула, глядя на руки, и вдруг почувствовала желание говорить. К тому же ей показалось, что девушка, оставшись на месте, выражает готовность выслушать ее; она подумала, что было бы нехорошо обмануть ее ожидания, не рассказать ей о своей усталости и скорби. Старуха медленно покачала головой из стороны в сторону.
— Ох-х, пусть из жалости к моему дому никогда не взойдет солнце над их домами — тех, кто принес на базар ту бомбу!.. Я еще слишком крепкая оказалась: как я еще встаю по утрам? Как я еще дышу, на солнце греюсь? О, радость моя, утром огонь разжигающая, вечером постель стелющая!.. — она положила ладонь на щеку, закрыла глаза и затихла.
Вниз по улице шла высокая крепкая женщина с косынкой на плечах. В руке у нее была небольшая корзина, плетенная из тонких белых прутьев, которую она широко, просто от хорошего настроения, раскачивала на ходу. Увидев у магазина старуху, она остановилась и, немного над ней склонившись, спросила:
— Болит у тебя что-нибудь, ма мадыхай?
Старуха открыла глаза и немного смешалась, глядя на незнакомку.
— Пусть у твоих недоброжелателей болит то, что у меня болит! Но я здесь не из-за боли присела, а от усталости.
— Я подумала: может, тебе помощь нужна.
— Ангелы да помогают тебе, душа моя. Мне в этот магазин надо, но решила сначала на солнышке посидеть.
Женщина ушла. Старуха взглянула на стоявшую у дверей магазина девушку и тут же отвела взгляд. Она не смела долго смотреть на нее, на такую милую и чью-то невесту. Но она все равно заметила, что девушка внимательно ее слушает. Это было видно и по ее спокойной позе, и по ее кроткому молчанию. И старуха снова заговорила:
— По утрам она первым делом сладкий чай мне в комнату приносила; его пар, такой ароматный, белым облачком над стаканом клубился. «Ты, — говорила она, — чаю пока попей, а мы тем временем по хозяйству похлопочем». Я было с ними спорить принималась: вы что, дескать, раньше времени из меня старуху-то делаете? Я пока и корову подою не хуже других, и двор не хуже других подмету. А вы-то совсем еще молодые, а молодым всегда поспать охота! Нет: и за порог меня не пускали. Мой мальчик, на нее глядя, и сам полюбил по хозяйству хлопотать. Ведь прежде он никогда не рвался ни двор мести, ни за скотиной ходить! Со скотиной, бывало, управятся, во дворе приберутся, а потом заходят в дом: оба улыбку унять не могут. Видно, чему-то смеялись там, на дворе, да не высмеяли до конца смех свой, и у невесты на щеках румянец — и от радости, и от смущения. Когда я видела их такими веселыми, такими согласными, я спрашивала себя: есть ли кто на этом свете счастливей меня?! Потом она принималась за мелкие работы в доме: все углы обойдет, все узлы развяжет — не дом, а святилище! К тому времени и я допивала свой чай и поднималась с кровати. Сын, перекусив, отправлялся на работу. Он и тогда лесничим работал, в Алагире на лесничего выучился. Лес он всегда любил, без него сам не свой был…
Тут старуха увидела краем глаза — или ей так показалось, — что девушка пошевелилась. Может быть, ее удивили последние слова — удивило, что в наше время кто-то может любить лес?..
Конечно: что может знать о лесе, о его чудесах и тайнах, избалованная городская девушка! Тот, кто вблизи увидит вековые деревья, их толстые стволы, так мощно упершиеся в землю, их крепкие ветви, которые тянутся к солнцу и которыми они так дружески переплетаются одно с другим, тот и сам будет крепче стоять на земле и любить этот мир. А как она, эта девушка, думала?.. Деревья… Они способны вернуть человека к жизни, какие бы несчастья ни выпали на его долю.
— Если мой мальчик еще на ногах держится, так это благодаря своей работе, — продолжала старуха. — Любит он лес. Лес дал ему все, чего я ему желала. Да будут вечно чтимы его духи! До того черного дня он каждый вечер, придя с работы, рассказывал нам о своем лесе. И как рассказывал! — так, словно побывал в каком-то дивном храме, в далеком волшебном царстве. И мы с невесткой всегда с нетерпением ждали его возвращения. А потом обрушилось на нас небо, и мрак объял наши души…
Старуха вынула из рукава кофты платок, развернула его и, держа двумя руками, подняла и приложила его к глазам… И снова взвыли недра того мрака, о котором она говорила, взвыли как будто оттого, что были так темны, взорвали твердь земли и подняли ее до небес. Когда же ее бесформенные комья упали вниз, земля уже была другой: она была сплошь покрыта окровавленными кусками человеческой плоти. А над землей стоял человеческий вопль. Весь мир был наполнен воплем…
Из магазина вышли две женщины. То, что их было двое и что это были именно женщины, старуха поняла по звуку их шагов. Женщины обычно идут рядом, теснясь друг к другу, не как мужчины, между которыми всегда может пройти другой человек; кроме того, их шаг более звонок и част. Когда они проходили мимо, их шаг замедлился; наверное, они тоже хотели остановиться: что, дескать, забыла здесь эта сельская старуха и что с ней стряслось, что она замерла в такой странной позе, закрыв глаза платком? Но они не остановились, и это было хорошо. Сейчас ей никто не был нужен, кроме этой милой и доброй девушки. Она умеет слушать. Не задает, подобно сверстницам, легкомысленных вопросов. И нет в ней никакого лицемерия, совсем нет.
Старуха отняла от лица платок, посмотрела на девушку. Та продолжала стоять, задумчиво глядя на противоположную сторону улицы, и старуха пожалела ее, что она так долго стоит на месте, и ей стало неловко перед этой незнакомой доброй девушкой,
чьей-то невестой. Ведь она так терпелива только из уважения к ней, к ее скорби и усталости; легко ли так стоять! Может быть, предложить ей присесть?.. А как она присядет? — будто ей досуг сидеть со старухой! Или, может быть, поблагодарить ее и отпустить?.. Но старухе очень хотелось говорить о своей усталости и скорби, сидя на этом ласковом осеннем солнце…
— Предки учили: дорога, ведущая к несчастью, медом намазана. Да сидеть им в раю! — каждое их слово будто на весах взвешено, острием кинжала отмерено. Не пускали мы ее. Мой мальчик, помню, тайком от меня увещевал ее: не смей и говорить об этом! И я на своем стояла, как могла упиралась: не пущу, да и только. Халат, говорит, хочу тебе купить, домашний халат; теплый, мягкий. А Коцора — сапоги. Его сапоги, говорит, совсем износились, промокают. А о главной причине сказать стеснялась. Глупая старая моя голова! Ее платья стали ей тесны, хотела новое себе купить. Это я только потом поняла. Но если я это потом поняла, то почему я этого раньше не поняла, почему молчало мое сердце, да разорвется оно в клочья!
Старуха сложила ладони ковшиком и, наклонившись к ним, опустила в них лицо, будто умывалась. С минуту она молчала и не двигалась. Потом, не отнимая рук от лица, она заговорила как бы сама с собой.
— Любая невестка, когда она ребенка ждет, красивее становится. Красивее и обаятельнее. Но как моей невестке было к лицу ее положение, так — никому. Еще бы: высокая, стройная, тонкая; вот как ты… и как бы ей было не к лицу! Тем более что она стеснялась своего положения, своего растущего живота. Хлопотала все время, чтобы незаметно было. Но можно ли живот спрятать! И то и дело ее щеки заливались краской смущения.
Она села прямо и подняла невидящий взгляд.
— Когда сын на работу ушел, она возьми и снова ко мне подступи. Скоро, говорит, обернусь, к обеду дома буду. Тебе, говорит, халат куплю, Коцора — сапоги и — сразу назад. Коцора — так она моего мальчика называла, за его кучерявые волосы. Теперь у него на голове вовсе волос нет: облез. От горя. От горечи… Что с этой девушкой? — спрашиваю себя снова и снова. Глупая старая моя голова! Как я могла не понять, зачем ей так срочно в город понадобилось? Ведь она всегда послушна была: скажи ей «нет» — и смирялась, не споря. А тут — пусти да пусти, я тебе, говорит, и конфет с медом куплю, какие ты любишь. Пока меня уговаривала, руки ломая, про живот забыла; я на ее живот украдкой посматриваю — и сердце мое вздрагивает от радости. Так он красиво округлился под ее старым платьем, что я сказала себе: ах, теперь бы, забыв приличия, опуститься перед своей невесткой на колени да обнять этот живот!.. Она заметила, куда я смотрю. Схватила руками полы вязаного жакетика, что на ней был, потянула их, запахнулась, и стоит, вся раскрасневшись, красавица моя!
Старуха замолчала, посмотрела тяжелым взглядом по сторонам и, не удержав его, опустила в землю, к ногам. Тут она увидела свои туфли и немного склонила голову набок, будто они ее чем-то удивили. Она потянулась к ним руками, попробовала шнурки: если узлы ослабли, то сейчас, пока она сидит, самое время их подтянуть. Узлы держались хорошо, и, оставив их, она снова заговорила — теперь уже совсем тихим и каким-то неожиданно низким голосом, будто говорила со своими туфлями:
— Когда я выходила куда-нибудь из дому — хотя зачем мне было и выходить, если не по случаю поминок или похорон в нашем селе, — она ставила передо мной начищенные туфли, стоя рядом, дожидалась, пока я вдену в них ноги, и, быстро присев, подтягивала и завязывала мне шнурки — такой аккуратной, ладной бабочкой. Потом, бывало, встанет и улыбнется, а мне-то — мне-то самой плакать хочется от радости!.. С того дня я ни разу в городе не была. Да я бы и теперь не поехала, если бы не засела эта мысль в моей голове, в моей старой глупой голове. Ни на минуту покоя мне не давала. Придумала я купить себе халат. Такой, какой мне моя невестка хотела купить. И носить его в память о ней. Или даже не носить, а так, хранить его. Потому и поехала. Пусть у меня будет халат. Так, будто она сама мне его привезла в тот день. Буду его и надевать иногда. Надену, на обновку порадуюсь, с невесткой поговорю, поблагодарю ее, потом сниму и аккуратно на место положу. До другого раза. Ничего лучше не придумала, ну и пусть…
Старуха подвинулась на месте, будто хотела встать, но не встала, а, немного повернувшись, взглянула на окна магазина. За стеклами ближнего окна стояли две девушки; они смотрели на улицу, опершись руками в подоконник. Ей показалось, что девушки как-то очень грустны, и это ее неприятно удивило: «Им-то о чем грустить? — возмутилась она про себя. — Ведь еще, слава богу, ни одной щербинки нет на их счастье, и обеих оно ожидает в целости и сохранности. Пусть они найдут его, счастье свое. Вот как мы свое нашли. Правда, нам оно впрок не пошло. Единожды на нас замахнулась судьба — а ударила дважды… О, крошка моя, дитя мое, и увидеть-то мне тебя не довелось! Один бы раз склонить голову над твоей колыбелью — а потом бы и в землю лечь».
Посидев немного молча, старуха решилась было обратиться к своей молчаливой собеседнице. Поблагодарить ее, пожелать ей всех благ и отпустить: пусть идет. Долго она там стоит; небось, ноги уже затекли. Но старуха засомневалась: девушка такая милая, хорошая; опустеет без нее улица. Пусть потерпит еще чуть-чуть. Пока она сама здесь сидит, пусть постоит и девушка. Недолго уже: она уже и сама собирается встать; сколько можно сидеть на чужой улице, у чужого магазина, на чужой скамейке!.. И старуха сама не заметила, как снова заговорила.
— Колыбель — святыня в твоем доме. Погоди, поймешь. Дай тебе Бог понять. Пусть тот дом, который ты для себя выберешь, скоро будет освящен криком младенца! В нашем доме уже давно его не слышно… — Здесь старуха села прямо и продолжала с напряжением и твердостью: — У-у, да прольется на них кровавый дождь, черный кровавый дождь! Одно дело, когда кто-нибудь причинил тебе боль или оскорбил тебя — и ты отомстил: чего не бывает! Но принести свою бомбу к людям, о которых ты не знаешь, ни чем они хороши, ни чем они плохи! Почему их молния не поразила, почему их лавина не погребла?! Как мой мальчик в себе закрылся, от мира ушел, так и они пусть услышат свое сердце! Иногда, бывает, соберусь с духом и напускаюсь на него с упреками, корю и совещу его, на такие слова решаюсь, что самой совестно. Нет: ничто его не пронимает. Уже несколько дней тому, как я снова преградила ему дорогу, когда он на работу уходил: было бы столько же радостей в моем доме, сколько есть людей, более несчастных, чем мы! И неужели они все заживо себя хоронят? Как бы не так! Так почему бы нам не походить на них? Не я тебя, а ты должен меня утешить и вразумить, дать мне надежду! Потому что ты — мужчина!.. Его браню, а сама еле себя сдерживаю, чтобы не разрыдаться. Стоит и — ни слова. Тогда и я его не пощадила: а как же, говорю, афсарм, предков наших порядок? Ведь мы все еще осетины, а у осетин над гробом жены и плакать было не принято: стыдно, стыдно тебе!.. Постоял еще чуть, потом, согнувшись, отвернулся. Наверное, слезы прятал… В Баку у них, у фамилии мальчика моего, родственник живет. Они от одного предка, от одного очага пошли. Человек уже взрослый, бывалый. Попросила его приехать. Две недели у нас пробыл. И в лес с ним ходил, и на улице с ним стоял, и в доме с ним сидел. Ни на минуту его не оставлял и — никакого толку. Мне, говорит, жизнь опостылела. Уже никто не заставит меня снова ее вкус ощутить. А жить с кем-нибудь просто потому, что все так живут, я не смогу. Эти его слова родственник мне передал. И сам при этом попросил меня: оставь, говорит, его пока; его раны разве что время вылечит, а мы ему ничем не поможем.
Старуха снова бросила взгляд на окна магазина, заметила давешних девушек, но, уже не обратив на них внимания, отвернулась и сказала как будто с угрозой:
— Вредители завелись в человечестве, отравили жизнь, подточили корень ее, пожирают ее зеленые побеги. Вот как если бы враг явился в твое святилище и надругался над всем, что тебе свято. К ним бы к кому-нибудь прийти — и глаз его забрать, и зуб его забрать! Вот как надо бы!.. Что же теперь? Между людьми, которые, сколько себя помнят, бок о бок жили, бездны разверзлись: один дворец себе построил, другой без штанов остался. Оттого и бомбы взрываются, и самолеты падают, и поезда переворачиваются. Ведь базар и раньше на том же месте стоял, — а когда там что взорвалось? Никогда и ничего.
Старуха вздохнула, сцепила пальцы рук и сникла, упершись локтями в колени. У нее немного ныла поясница, и она хотела дать ей передохнуть, перед тем как встать. Сейчас она была похожа на знак вопроса, самой жизнью поставленный после всех ее неразрешимых тайн.
Когда спустя минуту она подняла голову и посмотрела, девушки уже не было. Старухе было обидно, что она ушла. С другой стороны, девушка и так довольно долго стояла и терпеливо слушала ее. Добрая, правильная девушка; из тех, кто дом любит, кто умеет старших чтить. Если бы не так, стала бы она слушать! Сделала бы вид, что не слышит или не понимает, да и улизнула бы. А она вон как долго стояла, не шелохнувшись! А все-таки жаль, что она даже голоса ее не услышала. Не заметила, как она уходит, а то бы успела поблагодарить ее, еще раз счастья ей пожелать… Но как же может быть, чтобы она ушла, не сказав ни слова? Такая хорошая, такая воспитанная девушка?..
Что-то заставило старуху снова оглянуться на окна, но теперь она невольно задержала на них взгляд. На этот раз в том окне, в котором раньше стояли две молодые грустные девушки, она увидела женщину средних лет, но тоже еще вполне молодую и очень приятную. Она стояла лицом к улице, но смотрела вниз, перед собой, как если бы она читала какие-нибудь бумаги, лежавшие на подоконнике. Вдруг она повернулась и, уже отходя от окна, быстро сказала:
— Унесите его отсюда, чтобы она, чего доброго, не догадалась…
Старуха хорошо расслышала эти слова — дверь магазина была распахнута настежь, — но не поняла их смысл. Зато ей было ясно, что эта женщина, скорее всего, была начальницей всех девушек и хозяйкой магазина.
Она внутренне подобралась, чтобы уже наконец встать и зайти к ним. Спросит пока здесь, нет ли у них халатов. Если у них не окажется, тогда дальше пойдет. Не может быть, чтобы она не нашла подходящего халата. В селе только о том и говорят, что в городе магазинов стало больше, чем жилых домов.
Как только она сделала движение, чтобы подняться со скамейки, из магазина вышла та самая женщина, в которой она угадала хозяйку.
— Зайди к нам, ма мадыхай, — сказала она, остановившись перед ней, — девушки тебе халат подобрали, посмотрим, подойдет ли.
Она взяла старуху под локоть и мягко направила ее к дверям. «Так вот почему она оставила меня одну, — смекнула на ходу старуха, — вот почему ушла, не сказав ни слова. Она решила, что будет лучше, пока я тут сижу, сказать подругам и халат подобрать…»
Одна из молодых девушек, недавно смотревших из окна, стояла посреди салона и аккуратно держала перед собой за плечики коричневый домашний халат. Другая, встав рядом, нерешительно улыбалась. А той, что так кротко стояла снаружи в легком цветистом платье и которой она рассказывала о своей усталости и скорби, старуха не увидела, и ей показалось это странным, даже удивительным: как же так? — битый час одна выслушивала ее на улице, а теперь спряталась!
— Снимем эту кофту, — сказала женщина, и старуха уже не сомневалась, что она здесь главная.
Женщина не спеша расстегнула на ней пуговицы, аккуратно сняла с нее кофту и отдала той девушке, у которой руки были свободны. Тогда та, что держала халат, ловко надела его на старуху, а хозяйка, подступив поближе, завязала на ней пояс. Наконец, все трое медленно обошли старуху кругом.
— В самый раз, будто по тебе выкроили, — сказала хозяйка, подняв обе руки, словно призывала Бога в свидетели.
— Конечно, в самый раз!.. Еще бы не в самый раз!.. Ты посмотри… — Разведя локти, старуха осматривала себя то с одной, то с другой стороны. — Но, ради бога, откуда вы узнали, что это мой любимый цвет?..
— Мы тоже кое-что должны знать, иначе что мы здесь делаем! — удовлетворенно отозвалась хозяйка магазина и продолжала уже тихо, но внятно: — А теперь и мы хотим попросить тебя об одолжении и надеемся, что ты нам не откажешь. Будем считать, что этот халат тебе твоя невестка купила, тогда еще купила, в тот день, когда ты ее в город не пускала, а она все равно поехала. Будто она здесь, в нашем магазине купила халат; купила, но почему-то не унесла, здесь оставила, чтобы ты потом сама пришла и забрала его.
Старуха погрустнела. Она не слишком уяснила смысл того, что предлагала эта женщина, но прониклась ее как будто жалобным тоном. И она снова вспомнила ту милую девушку, которая слушала ее, стоя у порога магазина: когда же она успела в таких подробностях поведать им ее историю?..
— Вот ты и пришла, и теперь ты его возьмешь, — сказала хозяйка и мягко опустила ладонь на плечо старухи.
— Возьму, возьму… Как не взять! — старуха засуетилась, быстро расстегнула верхнюю пуговицу халата и сунула руку куда-то за пазуху.
— Я же сказала, — хозяйка магазина нежно остановила ее движение. — Будем смотреть на дело так, будто она — твоя то есть невестка — купила этот халат в этом магазине, что за него уже уплачено и он все это время только хранился у нас…
— Да сгореть мне свечой на ее могиле!.. Почему я была так недогадлива, почему сама не купила ей не одно, а несколько новых просторных платьев!
— …и теперь за него платить не нужно.
— То есть как — не нужно платить?..
— Так, что за него твоя невестка заплатила.
— Что ты!.. что ты! — испуганно вздрогнула старуха. — Разве вы нам должны что?! Хватит с меня и того, что вы на меня, старую, время тратите, возитесь со мной… Ведь мы все-таки еще дом; над нашей кровлей тоже дым поднимается… Как же можно так?!
— Нет-нет, — настаивала та и снова коснулась ее плеча. — Постесняйся своей доброй невестки. Да и халат может поизноситься, если о нем долго спорить. Теперь, если бы у нас были сапоги, то мы бы и сапоги отправили твоему мальчику. Будто и их твоя невестка купила для своего Коцора и тоже здесь оставила. Вот только нет у нас сапог. Но ты ему, мальчику своему, так скажи — от нас передай ему: есть где-то на земле девушка — не так чтобы близко, но и не так чтобы далеко, — какой второй не найдешь. И она ждет его, мальчика твоего. Но он ходит по земле, опустив голову, и не может ее увидеть. Как ему увидеть ее, если он ходит с опущенной головой? — ведь такой и себя самого не видит!
Старуха стояла, все еще держа руку за пазухой, и зачарованно смотрела на хозяйку магазина: кто она, та девушка, о которой она говорит, и откуда она про нее знает?..
Февраль, 2005