Владимир Чшиев. Песня Светланы Медоевой

Рассказ

Строго говоря, это была песня не Светланы Медоевой. Эта песня считалась народной и называется «Дзигойы зарæг», или более полно — «Дзуццаты Дзигойы зарæг». В переводе с осетинского языка — «Песня о Дзиго» или «Песня о Дзуцеве Дзиго». Исполнялась она под аккомпанемент осетинской гармошки. Простая, лирично-грустная песня на осетинском языке была очень популярна в народе в 60−80-х годах. Яркий осколок навсегда ушедшего мира старой осетинской народной культуры. Ее часто называли в народе песней Светланы Медоевой, потому что никто не исполнял ее так вдохновенно и выразительно, как известная актриса Осетинского театра Светлана Борисовна Медоева. Немаловажно еще то, что она исполняла ее правильно — понимая весь трагизм и героику истории, о которой сложена песня, и в то же время тончайший ее лиризм. Ведь сейчас как: авторы и исполнители, которые ни разу не были, к примеру, в парке под дождем без зонта или не залезавшие выше горки в детском саду, пишут и поют о войне, о покорителях тайги, альпинистах и прочее.

Археологическая практика — дело хлопотное для преподавателей, назначаемых кураторами, и для начальника экспедиции, но весьма интересное и веселое для студентов. Куратор назначался деканатом из ассистентов преподавателей или молодых педагогов. Вот таким куратором стал и я — на тот момент ненамного старше этих студентов. В тот год студенты истфака Северо-Осетинского госуниверситета проходили практику в окрестностях высокогорного осетинского селения Хардон. Покатый западный склон горы Кариу, на котором расположено село, с востока ограничен глубокой балкой, а с запада — рекой Архондон. Каждый осетин знает, что эта гора высотой почти три с половиной тысячи метров не только место пребывания Уастырджи — небесного покровителя путников, воинов и вообще мужчин, но что именно на ее гранитной вершине периодически «проходят собрания» дауагов и дзуаров — ангелов и святых Осетии.

Хардонцы особенно гордятся тем, что благодаря близости села к этой горе им доводилось часто видеть, как дауаг или дзуар летел на ее вершину, торопясь на совет, в виде звезды или сияющего шара. А если вы их спросите: «А откуда они летят?» — на вас посмотрят долгим и сочувственным взглядом. И в этом взгляде ясно будет читаться, что они совершенно точно видят перед собой человека, выросшего или на необитаемом острове под пальмой, или в диком лесу. Затем после длинной паузы вам начнут растолковывать, что Уацилла, покровитель хлебных злаков и в целом урожая, повелитель дождей, гроз и молнии, летит с вершины горы Тбаухох, где он обитает, Мады Майрам, покровительница женщин, девушек, чадородия, защитница детей, — с вершины Мадхох, Уац-Никкола — с цилиндрического купола горы Уаза, что в Дигории, Афсати, хозяин диких животных и покровитель охоты и охотников, — с ледяной шапки горы Адайхох, и так далее. Кстати, с такой же убежденностью хардонцы рассказывают и леденящие кровь многочисленные истории об усбирæгъ — женщинах-оборотнях, проживавших якобы ранее в их селе. И еще много чего интересного. И поверьте, эти рассказы не уступают по яркости и изощренности сюжета роману «Дракула» Брэма Стокера и блокбастеру «Ван Хельсинг», снятому по его мотивам.

Чтобы попасть в село, надо было по грунтовой дороге преодолеть затяжной крутой подъем, называемый Беста. Справа дорога ограничивалась пропастью, а слева — склоном горы, во многих местах «украшенным» природой огромными каменными «грибами», порожденными процессом выветривания. В центральной части села, на некотором расстоянии друг от друга, как два брата великана, стоят на страже две средневековые каменные боевые башни фамилии Икаевых. К югу от них — несколько боевых, сторожевых и жилых башен фамилий Бацоевых, Цопановых, Худаловых, Цомаевых, Камарзаевых, Седановых, Саккаевых. В селе много деревьев: грецкий орех, сливы, яблони. Центр селения украшают стройные тополя — наследие советской эпохи. В 60–70-х годах тополя считались в Осетии-Ирыстоне признаком цивилизованности и прогресса. Их причудливое соседство с боевыми башнями, руинами средневековой крепости и закрытой с 90-х годов школой вовсе не кажется неуместным. Они как будто дополняют друг друга — каждая эпоха должна оставить какие-то свои символы.

Средневековье оставило в Хардоне башни, крепости и церковь-святилище, советская эпоха — школу, тополя и горнодобывающие шахты, постсоветское время — закрытую школу и закрытые шахты. То ли еще будет, какие элементы пейзажа, символы времени, кроме телевизионных тарелок на стенах боевых башен, оставит в Хардоне наша эпоха?

На склоне, в трех километрах от центра села в сторону перевала в соседнее Куртатинское ущелье, виднеются руины отселка фамилии Чеховых — Чехта. Эта фамилия одной из первых выселилась из перенаселенного тогда Хардона, то ли в конце XVIII, то ли в начале XIX века, и, по словам старожилов села, осела где-то в низовьях реки Дон. Не исключено, между прочим, что в том числе и в Таганроге, где родился Антон Павлович Чехов! Дальше Чехта тропа из села ведет на перевал к селению Джими, а оттуда — в соседнее Куртатинское ущелье. Сам перевал, как это и положено по правилам жизни осетинских средневековых исторических обществ, запирает небольшая крепость, которую местные жители называют «Седанты мæсыг» — «Башня Седановых».

Раньше в центре села находился еще Ныхас — место, где заседал местный «парламент». Право принимать здесь решения имели наиболее уважаемые граждане и главы семей Хардона и двух соседних сел, составлявшие вместе соседскую общину. Ныхас представлял собой полукруг, составленный из больших камней, некоторые из них были похожи на кресла. Здесь, как в своеобразном амфитеатре, заседали старейшины, здесь же проходили и судебные заседания. Примечательная для нашего времени подробность: женщинам присутствовать на Ныхасе запрещалось, однако они могли быть вызваны в сопровождении своего родственника-мужчины участвовать в качестве свидетеля. Слово «ныхас» в переводе с осетинского, собственно, и означает «слово». Сегодня на месте Ныхаса остался только самый большой камень. Остальные были разобраны сельчанами — где-то для ремонта местных дорог, где-то для строительных нужд. Камни общественного Ныхаса разошлись по частным подворьям.

Наконец, если уж мы коротко стали описывать окрестности и село, то можно еще сказать и о холме Майрам. Эта невысокая естественная возвышенность овальной формы расположена на юго-восточной окраине селения, на правом берегу реки Архондон. В центре его стоит построенная в традициях кавказской горской архитектуры небольшая средневековая церквушка. Местные называют ее «Мады Майрам», или коротко — «Майрам». Вокруг нее расположены разнообразные погребальные сооружения: выстроенные из крупных камней коллективные наземные склепы с пирамидальной и двускатной кровлей, полуподземные склепы, могилы, составленные из вросших в землю черных каменных сланцевых плит, на иссеченных щербинами верхних концах которых особенно ярко блестит солнце в ясные дни, могилы воинов, погибших в Великую Отечественную войну, — уроженцев Хардона; их обелиски увенчаны красными звездами.

Есть здесь и более поздние захоронения. До начала ХХ века входные проемы склепов наглухо запирались толстыми деревянными дверцами. Сегодня они утрачены, и немногочисленные туристы, добредающие до этого места, по пути на водопады в верховья Архондона, любят фотографировать кости, которые там покоятся. Протекающая ниже восточного склона холма река своими бурными прозрачными извивами дополняет и оживляет пейзаж этой части селения. Извивы реки постепенно прячутся в верховьях ущелья, поросших густым лесом. Наконец, с юга пейзаж торжественно завершает панорама гор с белыми вершинами, самая высокая из которых — Тепле-хох, с ледников которой и берет начало Архондон. Река, кроме прочего, богата весьма крупной форелью, а до 1965 года, когда Терек был перекрыт сооружениями Павлодольской ГЭС, каждую осень пополнялась еще и осетровыми породами рыб, заходившими сюда из Каспийского моря, чтобы отложить на ее каменистом дне икру. Старожилы Хардона помнили времена, когда они заготавливали на зиму, помимо картошки, сена для скота и прочего, еще и по бочке черной икры.

Итак, в конце 90-х мы вели раскопки на территории раннеаланского катакомбного могильника VII–IX вв. н. э., расположенного неподалеку от селения Хардон. Катакомбы эти представляют собой род подземной хатки со сводчатым потолком. Ко входу в склеп ведет подземный наклонный коридор, а дверью служит большой уплощенный камень или несколько плит меньшего размера. Жили мы в центре Хардона, в снятом за небольшую сумму старом доме с террасой и отдельно стоящей во дворе кухней. Купались в прозрачной ледяной воде Архондона, ловили форель, ходили в лес по дрова, навьючивая сухостой на прикормленного по этому случаю ослика, носили вкуснейшую воду из родника, бившего прямо из скалы на окраине села, пекли хлеб в русской печи с подом — одним словом, жили жизнью сельчан. В селе не осталось ни одного двора, ни одной семьи, которая бы не прислала нам «хуын» — три пирога с сыром и вареную курицу или же отварное мясо барашка. Когда остался только один дом, не спешивший уважить гостей Хардона положенным по обычаю «хуыном», сами сельчане едва ли не устроили этой семье бойкот, и вскоре оплошность была исправлена. Мы не оставались в долгу.

В конце июля относительно небольшой Архондон в результате многодневных гроз превратился в извивающегося дракона из черной воды, песка и камней, который снес часть дорог, и огороды, и столбы линии электроснабжения. Жители объявили общесельский «зиу», своеобразный субботник. Каждый двор был обязан дать человека для формирования отряда по устранению последствий стихии. Археологи решили не оставаться в стороне и приняли активное участие в этом деле.

Таких «зиу» было еще несколько. К примеру, сельчане ежегодно устраивали его для того, чтобы накосить сена на зиму и привезти его для коров вдóвой одинокой бабушки Гошти и ее подруги, бабушки Мишурат, у которой сын был, но давно уже жил далеко на Севере, в Норильске, куда уехал в свое время на заработки. Экспедиция добровольно выставляла на все «зиу» несколько лучших «штыков» из своих рядов. Бабушки эти отличались довольно веселым и добродушным нравом, несмотря на свою достаточно непростую жизнь. А Гошти, как оказалось, наделена была еще и удивительно оригинальным чувством юмора.

Как-то мы с ней случайно пересеклись на одном из узких перекрестков улиц Хардона. Как положено по осетинскому обычаю, она остановилась и стала пропускать меня вперед: «Ды нæлгоймаг дæ, ахиз, дæ хорзæхæй». [Ты мужчина, ты проходи первый, пожалуйста¹.] Я же, как городской воспитанный, интеллигентный мужчина, не мог не уступить дорогу женщине, соответственно пропуская ее вперед. Пока «цивилизация» спорила с народной традицией, к нам приблизился огромный бык Бацоевых и, угрожающе опустив голову, направил свои рога на старушку. Тут уж я, как настоящий джентль­мен, бросился на защиту дамы и отогнал озверевшую скотину. Отряхивая платье, Гошти сердечно поблагодарила меня, а затем добавила: «Ды куы нæ уыдаис, уæд чысыл ма бахъæуа, æмæ мын ацы гал йæ даргъ сыкъайæ мæ дондзæуæн æмæ мæ хордзæуæн баиу кодтаид». Смысл сказанного настолько контрастировал с одухотворенным лицом и внешностью этого божьего одуванчика, что я впал в ступор и долго провожал взглядом ее медленно удаляющуюся худенькую фигуру. А сказала бабуля приблизительно следующее: «Если бы не ты, то еще бы немного, и этот бык своим длинным рогом соединил бы мои перед и зад». Кроме прочего, я был приятно удивлен тем, что осетинский народ, как показало это случайное происшествие, все еще может рождать новые афоризмы и остроумные сравнения на родном языке.

Мы жили в стареньком доме, побеленном известью, с верандой на деревянных столбах. Во дворе под навесом стояла русская подовая печь с большой полукруглой железной заслонкой. Бабушка Зара пекла в ней хлеб, иногда осетинские пироги. В больших сковородках она клала на раскаленный под хлеб и плотно закрывала заслонку. Спустя какое-то время она снимала заслонку, и незабываемый аромат свежеиспеченного на дровах хлеба или пирогов распространялся по всей округе.

Вернемся к песне Светланы Медоевой, или «Песне о Дзиго». Несколько лет назад в Хардон вернулся один из его жителей, мужчина 63 лет по имени Дадте. В конце 70-х он уехал, как говорят в Осетии, на Север, в город Норильск на заработки. Высокий, жилистый, сухопарый, крепкого телосложения, работящий и рукастый, он пользовался среди местных жителей большим авторитетом. Дадте довольно быстро подремонтировал отцовский дом, завел скотину, хозяйство. Его усадьба была рядом с домом, который мы снимали. Он иногда ненадолго заходил в гости, приносил молоко, яйца, ведро шампиньонов.

Как-то студенты раздобыли в поселке Мизур, расположенном в шести километрах от Хардона, старый проигрыватель и виниловые пластинки — как совсем старые, с песнями на осетинском языке 60–70-х годов, так и более позднего периода — советская и зарубежная эстрада 70–90-х годов. Разумеется, в доме, где мы жили, теперь часто не смолкали песни группы «Битлз», Джо Дассена, Софии Ротару и других музыкальных кумиров прошлых лет.

В тот день, о котором я хочу рассказать, Дадте зашел к нам помочь по хозяйству. Руководитель экспедиции накануне попросил его залатать прорехи в нашем заборе. Обстоятельный Дадте принес сундучок с инструментами и гвозди. В помощь ему отрядили меня. Был уже почти час дня, и во дворе нашей усадьбы начались приготовления к обеду. Здесь же, во дворе, на старом венском стуле был установлен проигрыватель В какой-то момент кто-то из ребят вместо пластинки с поднадоевшей уже всем Аллой Пугачевой поставил пластинку со старыми осетинскими песнями. Это были песни в исполнении Елкана Кулаева, Юрия Бацазова, Владимира Баллаева и наигрыши на гармонике Серафимы Ревазовой и Ирины Мистуловой. Последней в музыкальной колонке пластинки была песня «Дзигойы зарæг» в исполнении Светланы Медоевой. Когда она зазвучала во всю мощь динамиков проигрывателя, Дадте как раз прибивал гвоздями доску к забору. Внезапно он застыл, как от удара молнии, с поднятым молотком в руке. Некоторое время он стоял не двигаясь, потом опустился на табурет и из глаз его потекли слезы. Я поначалу решил, что он попал себе по руке молотком.

— Дадте, ты руку ударил?

Он подождал, пока закончится песня, достал огромный носовой платок, не торопясь вытер слезы, после чего ответил:

— Ацы зарæг куы фехъусын, уæд мæ зæрдæ афтæ суынгæг вæййы, æмæ мæ цастысыг бауромын мæ бон нал вæййы. [Каждый раз, когда слышу эту песню, сердце так сжимается, что не могу сдержать слез.]

Вокруг большого стола, стоявшего во дворе с уже расставленными столовыми приборами, стали собираться наши студенты. Песня Медоевой закончилась. Кто-то из городских осетин снял пластинку с проигрывателя и спросил:

— Ну что, кто-нибудь понял, о чем эта волынка?

Народ молчал, многие растерянно улыбались.

— Тогда запускаем летающую тарелку! — задорно крикнул городской и широко размахнулся, чтобы запустить диск пластинки в сторону обрыва в ущелье.

Поняв, что собирается сделать парень, Дадте изменился в лице и крикнул:

— Ма кæн! [Не делай этого!]

Но смех ребят заглушил его голос. Диск пластинки взмыл высоко вверх, ярко блеснул антрацитовыми сторонами с музыкальными дорожками, затем стал медленно падать и по наклонной, все ускоряясь, исчез на дне ущелья.

Парень поставил новую пластинку, и из динамиков полилась незамысловатая песня в исполнении группы «Нана»: «Фаина, Фаина, Фаина, Фаина, Фай-на-на!» Народ одобрительно захлопал, и все сели обедать. Дадте долго смотрел на студентов, затем прибил последние две штакетины и, не попрощавшись, медленными, тяжелыми шагами, как будто постарев на несколько лет, побрел к себе. Больше он никогда к нам не приходил.

Внезапные слезы такого крепкого мужчины, как Дадте, удивили и заинтриговали меня. Что же это за песня такая, что средь бела дня на глазах у посторонних, да еще людей младше его, он не смог сдержать слез? Это же не вечеринка была, где подвыпившие друзья плачутся друг другу в жилетку. Сюжет песни оказался вполне простым и типичным для любого лирического произведения. Дзиго Дзуцев, молодой парень, и юная девушка Женя Караева из равнинного осетинского селения Кадгарона помолвлены. Накануне свадьбы Дзиго вместе с группой молодых кадгаронцев отправляется в Моздок за пшеницей и другими припасами и подарками к свадьбе. На подъезде к Моздоку у одной из казачьих станиц, при переправе через широкий и глубокий в этих местах Терек, один из местных казаков в шутку предложил парням: «Кто переплывет на другой берег реки, получит от меня в награду золотой рубль». Никто не откликнулся. Тогда Дзиго ответил ему: «Рубль оставь себе, я переплыву ради мужества». Дзиго доплывает до середины реки и погибает в волнах Терека, унесшего его тело в Каспийское море. Уже скрываясь в водоворотах реки, Дзиго кричит товарищам, бегущим по берегу за ним: «Передайте моей матушке, что отныне моей периной будет тина на дне моря, моей подушкой — большой белый камень, моим одеялом — пена морская. А моей невесте скажите, что отныне она свободна!»

На пластинке с «Песней о Дзиго» было написано, что музыка народная, но оказалось, что ее создала безутешная невеста Дзиго — Женя Караева. Вероятно, слова первых четверостиший сочинила тоже она. И уже потом любимая в народе песня стала пополняться новыми словами и образами. Поэтому существует несколько ее вариантов. Я привел наиболее распространенный.

Вот, собственно, и вся короткая история, связанная с «Песней о Дзиго». И все же, прояснив для себя историю ее создания и ознакомившись с текстом, я до сих пор не понимаю, что именно в таком тривиальном сюжете тронуло сердце Дадте, почему он не смог сдержать слез, когда случайно услышал песню на старой пластинке.