Ян Туаллагов. Старик и ночь

Рассказы

СТАРИК И НОЧЬ

— Эх, завидую я тебе, — говорил мой давний друг Габиц, когда мы сидели в его уютном дворике возле мангала с шипящими шампурами, от которых вместе с дымком исходил умопомрачительный аромат жареного мяса.

Его гостеприимная хозяйка Изольда, запыхавшись, уже вынимала первый пирог из духовки, а перед нами на низком столике стояли нарезанный сыр и зелень.

— Давай по аперитивчику, — предложил Габиц и потянулся к холодильнику, из которого достал бутылку водки, покрытую инеем.

— Потерпите еще десять минут и сядете за стол по-человечески, — воспротивилась хозяйка, но было поздно, Габиц уже налил и даже коротко произнес:

— За встречу!

Закусив кусочком сыра и листиком кресс-салата, он продолжил:

— Вот ты уже почти месяц в отпуске, и никто тебя не может оторвать от отдыха, а из моих девяти уже отпускных дней не было и дня, чтобы меня не потребовало к себе вышестоящее городское начальство или не вызвали на работу из-за какого-нибудь ЧП местного значения. Да, конечно, и мой социальный статус повыше твоего (Габиц руководит крупным городским хозяйством), зарплата не в пример твоей, да и различные льготы… Только вот жить некогда, даже в законном отпуске не дают покоя.

Привычным движением он скрутил горло бутылке, и после короткого «За здравие!» вторая порция холодного алкоголя отправилась за первой в путешествие по нашим организмам.

— А помнишь, как в конце семидесятых мы работали инструкторами на турбазе «Урсдон»? Помнишь, какие замечательные люди там были?.. Владимир Марзаев, Юрий Годзоев? А помнишь Аркадия Гасинова, который работал в радиорубке, а повара Славика Муриева, Руслана Карданова, — иных уж нет, а те далече… Давай помянем тех, кого уже нет.

Друг мой к неудовольствию нашей доброй хозяйки налил в третий раз, и мы без слов, не чокаясь, «опрокинули» содержимое рюмок.

— А наши туристы еще лет десять слали мне письма. А помнишь, какие концерты ты устраивал на танцплощадке после возвращения с перевала?..

Изольда предложила перебраться в столовую, но было так хорошо после жаркого летнего дня на воздухе, что мы, опять же к неудовольствию хозяйки, пожелали остаться во дворе. За тостами, разговорами, воспоминаниями мы не заметили, как пролетело время. На душе было легко и радостно от встречи, да и спиртное способствовало эйфории.

— А пошло оно все к черту, — вдруг серьезно сказал Габиц. — Давай махнем на Уæлæфцæг!

Остатком трезвого мозга я понимал, что это пьяные разговоры, когда все кажется легко осуществимым, но все же пьяная часть того же мозга пересилила, и я твердо сказал:

— Хоть на Эверест!

В течение нашего последующего двадцатиминутного прощания мы до подробностей обсудили наш план, уточнили маршрут, необходимое снаряжение… Решили ехать в воскресенье. Габиц рассчитал, что в выходной день его никто не будет тревожить из мэрии. Условились рано утром первым же автобусом убраться из «суеты города», чтобы уже ближе к вечеру разбить промежуточный лагерь в давно знакомой нам пещере. На второй день предполагалось совершить восхождение и спуститься по противоположному склону в селение Галиат, а оттуда уже автобусом домой. В первое августовское воскресенье я в семь утра был на вокзале и начал уже нервничать — до отъезда минут двадцать, а моего друга еще нет. Через десять томительных минут раздался звонок, и я вместо приветствия услышал от Габица тираду проклятий в адрес всех в мире начальников. Оказывается, ему позвонили и обязали быть на каком-то экстренном заседании мэрии. Признаться, больше всего не люблю неожиданностей, даже приятных. Например, когда в мой выходной день вместо запланированного загородного похода обнаруживается, что у двоюродной сестры мужа моей тети родился третий внук и я имею честь быть приглашенным на именины. Короче говоря, не люблю менять планы. Какое-то мгновение я еще находился в растерянности, а потом, мысленно повторив слова Габица: «А пошло оно все к черту!» — прыгнул в уже отъезжающий автобус. Уже ближе к Архонке я начал осознавать безрассудность своего поступка. Во-первых, одному страшно, да и маршрут, некогда хорошо изученный, наверно, изменился, где-то заросли тропы лесом, где-то размыты реками и селем, больше четверти века назад был там в последний раз. С этими мыслями пролетели полтора часа, и я вышел на конечной остановке в пансионате «Урсдон».

До местности Турмон меня довез случайный мотоциклист, местный парень Борис. Перейдя через обветшалый и опасный мост, который после советской власти больше не ремонтировался, я очутился на заброшенной ферме, от которой остались только голые саманные стены, а вся территория заросла бурьяном и молодыми деревьями. Той тропинки, по которой мы с Габицем водили в конце семидесятых годов туристов, тоже не было, так что пришлось ориентироваться по снежным вершинам, которые, казалось, были близко, но на самом деле до них было двадцать с лишним километров. Несколько раз, отчаявшись и не зная, как идти дальше, я подумывал вернуться, пока еще было возможно, но все же решил идти, пока сотовый телефон ловит сеть.

Через два часа я вышел на горное плато, где некогда паслись колхозные стада. Аромат разнотравья пьянил, а цветы были так ярки на зеленом шелке травы, что глаза пили это разноцветье и не могли напиться. Но было не до лирики. Страх до темноты не встретить никого по пути или хотя бы не добраться до стойбища пастухов, заставлял идти вперед. Еще полтора часа тяжелого пути по пересеченной местности, и я вышел к огромной пещере, которая каменным козырьком нависала над огромной площадью, где сотни лет укрывались от непогоды многие поколения пастухов со своими стадами. Пол в пещере состоял из векового, плотно утрамбованного навоза и был настолько твердым, что при установке туристических палаток невозможно было вбить в него колья.

Да, сомнений больше не было. Это была та самая пещера, размерам которой позавидовал бы сам Полифем. Здесь мы обычно располагались на ночлег с туристической группой, а утром нам предстоял пятнадцатикилометровый подъем на перевал Уæлæфцæг. Именно сюда мы приводили усталую, но счастливую группу туристов, разбивали палатки, готовили ужин, после которого, собравшись вокруг костра, пели под гитару песни, рассказывали интересные истории. Наши «легенды» очень нравились туристам, которые впервые видели так близко горы. Их очень удивляло, что эти горские парни, хорошо сложенные и загорелые, не только ловко скачут на лошадях и ослах, умеют готовить шашлык и лихо танцуют свои быстрые танцы, но и часами напролет под гитару поют песни Высоцкого, Окуджавы, Галича, Визбора и других бардов, достаточно хорошо начитанны и могут цитировать русских и зарубежных литературных классиков. Откуда «бедным» туристам было знать, что мы были студентами. На тот момент я перешел на третий курс филфака и у меня были лучшие в мире преподаватели словесности. Это и Девлет Азаматович Гиреев, и Харитон Мурзабекович Дауров, Мина Алибековна Тахо-Годи, Римма Заурбековна Комаева… А любимая наша Елена Васильевна Попова руководила студенческим театром, где были очень серьезные постановки, музыкально-поэтические композиции. Из этого любительского театра вышли такие знаменитости, как певец Эдик Дауров, актер Русского драматического театра Володя Лисовский, в Мариинском театре работает певица Зарета Казбекова и другие…

Не знаю, сколько времени заняли мои воспоминания, но отвлек от них чей-то голос:

— Да будет прямым твой путь! — И, не дождавшись моего ответного приветствия, продолжил: — Давно вашего брата не было в этих местах.

Потом только до меня дошло, что под «нашим братом» он имел в виду туристов. Передо мной стоял высокий худощавый старик, в руках он держал чабанскую палку со специальным крючком на конце, с помощью которого легко ловить овец за ноги. На вид ему было лет восемьдесят. Его морщинистое, обветренное лицо резко контрастировало с достаточно стройной для старика фигурой. Старик с любопытством смотрел на меня, слегка опершись обеими руками на свою палку. Кратко рассказав о цели своего похода, я услышал в ответ: если я хочу найти нормальный ночлег, надо идти с ним и его небольшим стадом в стойбище — оно в трех часах ходьбы. К тому же погода портится и к вечеру начнет моросить.

Он показал на одну из вершин, которая, по его словам, «курит», то есть над ней собираются облака. За всю дорогу старик произнес только несколько слов, чтобы предупредить меня о какой-нибудь маленькой опасности.

Жизнь в горах всегда была нелегкой, и люди привыкли на всем экономить. Хлеб давался тяжелым трудом, и его экономили, как и другие продукты. Равнинные жители ошибочно принимали это за жадность — на самом деле такая бережливость была вызвана суровыми условиями жизни. Передвигаясь по горным тропам, старались экономить силы: говорили только при необходимости, поскольку речь сбивает дыхание и нарушает ритм ходьбы, из-за чего человек быстрее устает.

Уже смеркалось, когда мы подошли к небольшому каменному строению, позади которого был загон для овец, окруженный забором из жердей. Старик пошел загонять баранов, а мне предложил зайти в помещение и расположиться там. Когда-то очень давно на обратном пути с перевала нас с туристами именно здесь угощали настоящим кефиром и сыром, который придавал нам силы для дальнейшего спуска в лагерь, расположенный в пещере. Помню даже имена пастухов — Ефим и Хаджисмел. Они вынесли два ведра кефира, и усталые туристы с удовольствием выпили его за считаные минуты. В темном помещении, куда я вошел, стояли две железные кровати с голыми сетками. В углу находился небольшой очаг, над ним висела цепь для котла. Рядом стояли пара многократно отремонтированных венских стульев и низкий стол, сколоченный из досок. Возле очага располагалась глиняная лежанка, накрытая старой буркой.

Вскоре, загнав овец за ограду, вошел и сам хозяин. Он снял с плеч старый военный плащ, бросил его на глиняную лежанку и принялся разжигать огонь. Потом откуда-то достал старый чугунный чайник, при виде которого я невольно вспомнил печоринский из «Героя нашего времени», наполнил его водой из канистры и подвесил над огнем.

— Поужинаем чем бог послал, — сказал он и достал из вещ­мешка, подвешенного к потолку, хлеб, сыр и кусок копченого мяса. — Сахара у меня нет, но зато чай будет мятный с добавками из горных трав. В наших горах не пропадешь, если знать травы. В голодные годы и во время войны ими и спасались люди.

Я сказал, что у меня двухдневный запас отборных продуктов, и начал открывать свой рюкзак.

— Сейчас, говорят, нет хороших продуктов, все — химия, — сказал старик, разглядывая диковинные баночки с тушенкой, мясными кашами, сгущенным молоком… — На войне я видал такие, союзнические назывались.

Вскоре закипел чайник, пастух бросил в него щепотку каких-то трав, и наше убогое помещение вмиг наполнилось ароматом мяты. С видимым удовольствием отведав моей тушенки со свежим хлебом, он предположил, что продукты скорее импортные (тушенка была отечественного производства).

— Нашим никогда ничего не надо было… много умных людей поубивали, и не только во время Сталина. И при царе страна казнила и гноила на каторге много хороших инженеров, писателей, военных… Вот у нас был инженер, который изобрел такой комбайн, который после себя не оставлял ни одного колоска. Так Сталин сказал, что нам такой комбайн не нужен и сослал инженера в Сибирь, откуда тот не вернулся. А пока мы махали красными флагами, Америка развивала свое хозяйство и делала все для своего народа. А разве мы не можем выпускать такую же продукцию для людей?!

Старик не спросил моего имени, но поинтересовался, из какого я рода и как звали моих дедов. Я назвал фамилию и имена. Удовлетворив свое любопытство, он сказал:

— Ты чист.

Я, естественно, ничего не понял, тем более что он сначала ничего не объяснял и даже, кажется, не собирался. Но, помолчав некоторое время, он все же продолжил:

— С материнской стороны ты наш, уаллагкомский¹, а второй твой дед был уаллагкомским зятем. Я знавал их обоих, встречались на разных мероприятиях, чаще, конечно, на похоронах. А чистым тебя назвал потому, что у твоих дедов не было никаких противоречий с советской властью, оба проливали кровь на войне и потом честно работали.

Наступило молчание, старик что-то прокручивал в голове, вспоминал. Сидя напротив, он не обращал на меня внимания и, уйдя в свои мысли, вел внутренний диалог. После паузы, которая, казалось, длилась целую вечность, старик выдохнул:

— Люди всегда хотят казаться лучше, чем они есть на самом деле, желание прикрыть собственную гниль естественно для них. И только редкие люди анализируют свою жизнь и стараются исправить себя. — Старик помолчал некоторое время, затем продолжил: — Я преднамеренно не спросил твоего имени, оно ни о чем не говорит. Имя человеку дает мать или другой родной или близкий человек. А они субъективны, для них именуемый — самый лучший. Можно дать человеку имя героя, а он может оказаться подлецом и трусом… Да, а ведь действительно, мать — единственный в мире человек, который без оглядки отдает жизнь за дитя и оправдывает его недостатки. Мне вспомнился случай из начала лихих девяностых, когда убили одного криминального авторитета, на счету которого было много убийств, грабежей и других преступлений. Мать его, причитая над гробом, говорила, что таким сыном, как у нее, может гордиться любая мать и что из ее диадемы выпал самый дорогой бриллиант. Настоящее имя дают люди, — продолжал старик, — только почему-то это считается кличкой, в то время как кличкой является, по существу, первое имя. Вот. Например, меня с детства называют Хъандзал (пружина), то ли потому, что крепок был всегда и силен, а скорее всего — за характер, могу долго терпеть, а потом резко «выпрямиться». Знавал людей с кличками Дзæгъ-дзæгъ (звон) — наверно, был болтуном, Бегъели (кладовка) — лазил по чужим кладовкам и воровал араку, а кæркдавов (куровор) и фусдавов (вор овец) в каждом селе было достаточно. В молодости мне было жалко их — думал, какая девушка выйдет замуж за парня с такой кличкой или именем, как хочешь называй. Но природа очень мудра, на каждого кæркдава и фусдава ею приготовлена своя кæркдавиха и фусдавиха, так что нечего за них переживать. Они поженятся и нарожают много кæркдавят и фусдавят. Переживать надо за тех уже немногих людей, которые тяготеют к истине и справедливости, стремятся к высотам духовности. Сидит такая девушка и не находит подходящего парня. В итоге — или старая дева, или выдадут за кæркдава, но толку от этого брака не будет. Человечество не доживет до того времени, когда погаснет солнце. Просто кæркдавы уничтожат нормальных людей, а потом сожрут друг друга.

Старик опять замолчал, а я на время погрузился в свои мысли. С возрастом все больше склоняюсь к тому, что в молодости во многом мы воспитываемся на ложных примерах и кумирах. Когда-то для меня ими были д’Артаньян, граф Монте-Кристо и другие литературные герои. Но теперь, пожалуй, если не кумиром, то почитаемым мной и поздно понятым персонажем является Кола Брюньон из одноименной повести Ромена Роллана. С ним мне легко в общении с людьми, т. е. не совсем с ним, а вооруженным его кредо. Это я отступил, желая сказать, сколько истины мы узнаём, общаясь с простыми людьми иногда за рюмкой доброй осетинской араки или без нее, как в данном случае.

Последний монолог утомил старика. Немного переведя дух, он неожиданно поменял тему:

— Не живи ожиданием, живи сегодня, чтобы потом не жалеть. Бери женщин, которые тебе нравятся. Поверь, они не такие неприступные, какими кажутся. Помни только, что женщина не хайуан (животное), как считали многие издревле. Она фæндур (музыкальный инструмент), и только тот насладится его прелестным звуком , кто умеет на нем играть. Меня женили по указке. Раньше было так: хочешь или нет, а пришел возраст — обязан жениться. Любви не было, я почитал жену, но не более того. Вели совместно хозяйство, растили детей, а о сердечной привязанности я и не помышлял, пока не увидел ее… Забегая вперед, хочу сказать: последним словом перед тем, как уйти в небытие, будет имя моей матери, но перед этим я произнесу «Азаухан». Это та, которая была предназначена мне природой, но не была моей женой.

Вот тебе на! Старики редко позволяют себе подобные откровения.

Пастух опять передохнул и тихо продолжил:

— Она была намного младше меня, рано овдовела, почти не пожила со своим мужем, который был хорошим человеком — нет, пожалуй, лучшим из сельчан. В войну он был мальчишкой, но, как все дети военных лет, рано возмужал. Отец погиб в первые дни вой­ны, на него рано легло бремя старшего в доме, был серьезен, трудолюбив и добр. И в беде, и в радости он без раздумий откладывал все свои дела и приходил на помощь. Брался всегда за самую трудную работу… Вот сейчас я думаю: если бы он попал на войну, его бы сразу убило. В нем не было показной отваги. Отвага — это тоже боязнь, боязнь испытать позор. Он был совестлив, и совесть бы не позволила ему прятаться за чужими спинами и позже других идти в атаку. Знал я таких ребят, сам хоронил их, первыми бросавшихся вперед, они первыми и пали. Потом, после боя, мы плакали, понимая, что они были лучше, совестливее и добрее нас. Сколько лет прошло после окончания войны, а я до сих пор испытываю чувство вины перед ними. Заур — так звали мужа Азаухан — был таким, и однажды во время охоты на туров он отважился забраться на самую труднодоступную скалу, идеально подходящую для стрельбы, куда до него никто не решался подняться, и сорвался в пропасть. Азаухан искренне горевала, вела замкнутый образ жизни. Чувствовала внимание и интерес со стороны мужчин, но всякие попытки их приблизиться прерывала на корню, чем завоевала уважение сельчан. По прошествии определенного времени женщины стали увещевать ее, мол, негоже молодой и красивой женщине оставаться одной и что есть хорошие женихи, но каждый раз она резко пресекала такие разговоры.

Снова наступила пауза. За дверью выл ветер, то и дело проникая в наше убежище, и от его порывов колебался огонек керосиновой лампы.

— Когда чувство закрадывается в голову или в сердце, оно поначалу кажется незаметным и мимолетным, не заслуживающим внимания. Сидит себе в укромном уголке мозга и иногда выходит наружу, его легко прогнать. Но со временем чувство становится все навязчивее, все больше овладевает сознанием, волей и, наконец, начинает доминировать, человек признаётся себе, что не может жить без его воплощения. Так было и со мной. Нет, я даже не помышлял о чем-то, что могли бы осудить люди. Но Бог мудрее нас! Он все настойчивее вел нас друг к другу, пока не случилось то, что поделило мою жизнь на до и после ее появления в ней. А вошла она в мою жизнь стремительно, вдохновенно и, признаюсь, неожиданно. Однажды пропал бычок. Не вернулся со стадом, и мне пришлось пойти его искать. Я отошел довольно далеко от села. Рядом бежала речка, унося в своих водах холод ледников. Она стояла на берегу нагая. Только искупалась и собиралась одеться. Ее распущенная коса двумя прядями спадала на ее великолепную грудь. Я оторопел и, как парализованный, стоял, боясь шелохнуться и быть замеченным. Почувствовав взгляд, она обернулась, но никакого визга и резких движений не было, не было резко опущенных рук в область паха, чтобы как-то прикрыться. Она без суеты оделась, подошла ко мне и тихо, но твердо произнесла: «Я знала, что это когда-нибудь случится. Прости меня, но я еще до замужества ждала этого. Каким-то еще детским, но одновременно женским чутьем я поняла, увидев тебя — стройного, сильного победителя, вернувшегося с войны, — что Бог создал тебя для меня, но по злой воле судьбы время разлучило нас. Сколько слез я пролила от обиды, ведь ты не обращал на меня никакого внимания, а когда ты женился, к моей обиде еще прибавилась и ревность. Дальше мне было все равно, с кем соединить свою жизнь».

— С тех пор, — продолжал старик, — моя жизнь раздвоилась. Днем я работал, приходил домой и для всех был хорошим семьянином. А под покровом ночи, как вор, пробирался вдоль покосившегося плетня, чтобы окунуться и утонуть в объятиях моей любимой Азаухан, той, слаще которой я не знал ничего и никого на свете. Мы были так счастливы вдвоем, но в то же время глубоко несчастны, потому что страшно одиноки во всей вселенной. Как часто хотелось, плюнув на людскую мораль, кричать на весь мир о своей любви, о своем счастье… Но нельзя, и поэтому приходилось скрываться и чувствовать себя вором.

А мне на ум пришли строки из давно забытого стихотворения: «Мы с тобой ужасно одиноки. В целом мире только ты и я. Правила приличия жестоки. У меня семья и у тебя. Шелестел ноябрь под ногами золотой опавшею листвой…» Дальше забыл, но помню еще строчки, которые бы выразили чувства пастуха, пожалевшего о том, что не обращал внимания на девочку, которая должна была стать его женой: «Девочка с косичкою и бантом отправлялась в школу в первый раз. Мне бы взять тогда ее за ручку, крепко сжать и ждать, и больше — никому…»

— Ты пьешь? — неожиданно поменял тему старик.

Я удивился про себя: какое это имеет значение?.. Он понял мой немой вопрос и, улыбнувшись, посоветовал:

— Не пей, если тебе нельзя. Не всем людям можно пить. Я бы даже сказал — всем, кроме редких людей, которые, сколько бы они ни выпили, не теряют головы и не совершают дурных поступков. На фронте такие люди высоко ценились — из них готовили разведчиков.

Я вспомнил книгу Виктора Суворова «Аквариум», в которой описывается система подготовки разведчиков в ГРУ (Главное разведывательное управление) Генерального штаба, где одним из главных тестов был тест на стойкость к воздействию алкоголя. Но куда же клонит старый?!

— Мне пить нельзя никогда и нисколько. В молодости всякий раз, когда я выпивал, дело кончалось позором. Выпил-то я за свою долгую жизнь всего несколько раз. Я всегда слыл спокойным, уравновешенным человеком. Другие всю жизнь пьют, но никто о них не скажет, что они пьяницы. Вон Басил, мой сосед, даже на ночь у изголовья ставил кружку с аракой, чтобы, не вставая, выпить. Пил круглосуточно, но какой бы он пьяный ни был, не делал глупостей.

Старик опять умолк, а я, осмысливая его слова, ушел в свои воспоминания. А ведь мне знакомы такие люди. Мой одноклас­сник Герман такой же. Пожалуй, расскажу о нем в качестве иллюстрации к мыслям старика. Он был славным малым, меньше всех, худой и казался каким-то беспомощным, и мы все его очень любили и опекали. Отец его слыл известным пьяницей и гулякой, который обошел всех сельских вдов, пытаясь завоевать их расположение, но всякий раз бывал отвергнут. Он рано умер, и мы жалели Германа. В голове не укладывалось, как можно в таком юном возрасте жить без отца. Мы всегда вступались за него, когда какой-нибудь верзила пытался его обидеть. После урока литературы, на котором нам читали рассказ Тургенева «Муму», к Герману прилипла кличка Герасим, но вскоре мы сменили ее на уменьшительно-ласкательную Гераська, потому что он своей комплекцией никак не тянул на Герасима. Когда мы рыбачили на речке, Гераське, чтобы он не лез в воду и не утонул или не простыл, поручалось нести за нами нашу одежду, ведь приходилось с сетью ходить вверх и вниз по течению.

Мама Гераськи, зная о наследственности сына, оберегала его от всего дурного. К чести его, он до сих пор капли в рот не берет. Но все же два раза я видел его пьяным. Первый раз — на выпускном вечере в школе. Еще до бала и застолья он выпил спиртное прямо из бутылки в компании одноклассника Олега, который уже тогда выглядел старше своих лет и мог, не моргнув глазом, «опрокинуть» в себя бутылку горячительного. После этого Гераська в прямом смысле пропал. Поиски не дали результата — мы решили, что он ушел домой. А он, как выяснилось позже, залез в чей-то огород и мирно проспал до утра на копне прошлогоднего сена. Второй раз я видел его пьяным на встрече выпускников через тридцать лет. Мы не поняли, как он за первые десять минут застолья успел так «накидаться». Обычно тихий и неразговорчивый, он вдруг стал приставать ко всем с разговорами «за жизнь», лез обниматься, обслюнявил всех девчонок, на которых трезвым даже смотреть боялся. Потом он впал в отчаяние, жаловался на несчастную судьбу, плакал, причем слезно и искренне, наконец, «заехал» Игорю в глаз, упал на скамейку и уснул. Уверен, на следующий день ему было очень стыдно за испорченный праздник, но утешало одно: следующая встреча — лет через десять.

Старик достал из кармана пачку сигарет «Прима», заправил в мундштук и, прикурив от керосиновой лампы и выпустив облако дыма, продолжил свой рассказ.

— Она не любила пьющих. С самого начала наших отношений предупредила, что простит все — ошибки и даже грубость, но пьянство — никогда. Заблуждение — думать, что, если не видишь людей, которым причинил вред, ты от них спасен. От себя не убежишь, и даже за самые маленькие проступки приходит наказание в виде раскаяния.

Вспомнились слова Свидригайлова из «Преступления и наказания», где он говорит о том, что убить просто, а сложно с этим жить всю последующую жизнь, что убитый тобой человек все время с тобой и в тебе, он мучает тебя изнутри, снится по ночам и превращает твою жизнь в сплошной кошмар. Но это касается нравственных людей, безнравственные на эти переживания не способны.

— Эх-х! — вздохнул старик. — Если бы можно было вернуть время и поступить по-другому!.. Или хотя бы вернуть тех людей, перед которыми бывал виноват, и на коленях попросить у них прощения! Человек должен бояться не юридического суда — самым суровым судьей должна быть его совесть, его внутренний судья. Если от наказания тебя спас грамотный адвокат, это не значит, что ты невиновен…

Я пытался вглядеться в лицо моего собеседника, но то ли лампа светила тускло, то ли сам старик умело прятал свои чувства. Его стеклянные глаза были неподвижны, и мне казалось, что мысленно он где-то далеко в своих воспоминаниях. Он рассказывал мне — а может, вовсе не мне, а какому-то воображаемому собеседнику, словно делал это не раз долгими одинокими вечерами…

— Я не пил, поскольку знал, какое воздействие оказывает на меня спиртное. Но однажды у моего соседа Дзибуса родился внук, я был приглашен на три пирога в его честь. Был посажен за третьего старшего, и мне пришлось в ходе застолья выпить. Лучшим выходом после застолья было бы уйти домой и завалиться спать, но мой дьявол понес меня на местный нихас². Я устроил там форменный дебош. Сперва стал умничать, строить какие-то планы по улучшению жизни наших людей, потом жаловался на свою неудавшуюся жизнь и в конце избил Габоса, безобидного, очень доброго мужика, который был одинок, беден и несчастен. Габос всегда был с людьми, понимал, что, не имея близких родственников, сельчане — единственная его надежда и опора. Он очень переживал за то, кто и как его похоронит, как он будет выглядеть на смертном одре, ходил на все похороны, вносил свою посильную лепту и очень надеялся, что его не оставят «уæлæбæл» (непохороненным).

— Знаешь, мой друг, — продолжал старик, — мы один из немногих народов на земле, для которого смерть является частью жизни. Сама смерть еще по эту сторону, а все остальное — по ту. Для нас очень важно, как мы умрем, и каждый думает об этом уже с детства, это у нас в крови. Поэтому у нас больше всех героев, а несравненно больше тех, кого не приметили и не наградили. И это потому, что над всем в сознании нашего народа стояли два фундаментальных понятия: КАДÆ и ÆГЪДАУ. Это очень емкие понятия: это и честь, и уважение, и самопожертвование, и готовность отдать жизнь за правду и справедливость. Благодаря этим понятиям наш народ сумел преодолеть суровые испытания истории, избежал полного истребления и сохранил себя сквозь века. А мужество — это страх нарушить кадæ и æгъдау. Мы будем уничтожены, когда перестанем следовать этим святым для нас понятиям. Значимость человека определяется не количеством накопленного им богатства или материальных благ, а его отношением к правде и справедливости. Габос был маленьким человеком, его давно уже нет. Похоронили его скромно, только нравственные люди пришли на его похороны. Я бы сейчас встал перед ним на колени за нанесенную обиду. Скоро, думаю, я приду к нему, и у меня будет такая возможность. На том свете я буду служить ему лошадью. А что было дальше? Дальше меня усмирили и повели домой, чтоб я проспался. Я ничего не видел всю дорогу, и только два черных глаза впились в мою память. Я до сих пор их вижу. Это были самые любимые и прекрасные глаза на земле. Но теперь я в них видел укор, как будто они говорили: «И этого человека я люблю всю жизнь!» Целый год понадобился, чтобы вернуть расположение Азаухан. И только потому, что она меня искренне любила.

Старик умолк и стал наливать в чайник воду, а я, воспользовавшись паузой, вышел во двор. Все-таки ночь в горах впечатляет. Даже в хорошую погоду хочется быть ближе к крову. На равнине нет таких опасностей: ни обрывов, ни камнепадов, ни крутых склонов, падение с которых может оказаться смертельным. Шел уже дождь, сквозь туман ничего не было видно. А почему, собственно, туман? Это было облако — одно из тех, что с равнины кажутся забавными, но когда ты внутри него — жуть… Страшно сделать лишний шаг, так как можешь попасть в чуждую среду. Выл ветер, не обещавший на ближайшие пару дней хорошей погоды. Даже овцы за оградой сбились в кучу, чтобы таким образом переждать непогоду. Сделав еще несколько глотков горного воздуха, я поспешил вернуться в наше убогое жилище.

После того как мы выпили еще по кружке мятного чая, старик перебрался на глиняную лежанку, постелил половину бурки под себя, а второй укрылся. Мне он дал только старое байковое одеяло. Я достал спальный мешок, постелил его в качестве матраца на сетку кровати, накрылся одеялом, а под голову положил свой рюкзак. За окном все сильнее завывал ветер, от которого поскрипывала наша дверь. Еще некоторое время я слышал рассуждения старика о современной жизни, о том, что все можно купить, а счастья в обществе стало меньше, люди стали не нужны друг другу, что мы перестали бороться со злом и стараемся к нему приспособиться, что правда и справедливость больше не нужны. Я слушал его из вежливости, но все меньше улавливал смысл сказанного. Теперь понимаю, что мое внимание было ему необязательно. Казалось, с самого начала он говорил не для меня, а словно хотел объяснить самому себе суть всего, чему был свидетелем на протяжении жизни. Наконец сон сморил меня, и перед закрытыми глазами поплыли образы: война, Габос, падающий со скалы Заур, уютный дворик Габица и глядящие с укором глаза Азаухан…

Утренняя погода не предвещала ничего хорошего. Старик уже возился в загоне — привязывал сорванную жердь ограждения. Он скептически посмотрел на мои кроссовки и сказал, что пытаться подняться в такую погоду на перевал бессмысленно — дорога туда сейчас представляет собой сплошной скользкий подъем.

— Не ходи туда, лучше останься еще до завтра. — Старик со слабой надеждой посмотрел на меня. — Поговорим еще, ты хороший собеседник.

Ха-ха, это я-то хороший, который за весь вчерашний день, вечер и ночь не произнес и двадцати слов?!

После короткого завтрака с неизменным мятным чаем я поблагодарил старого чабана за гостеприимство, соврал, что еще приеду сюда более подготовленным, и отправился в обратный путь. По дороге от вчерашней райской красоты ничего не осталось: трава казалась серой, цветы свернулись, видимость плохая. Я находился в самом чреве огромного облака или даже тучи. По пути я зашел еще раз, может быть в последний, в пещеру и через четыре часа с мокрыми до колен ногами вышел на дорогу, где меня подобрал попутный трактор и довез до автобусной остановки.

ТУК-ТУК

Душный августовский вечер. Сосланбек после смены принял душ и, пока хозяйка накрывала ужин, присел на лавку у калитки, курил и провожал взглядом проезжающие автомобили, временами возмущаясь:

— Куда так летишь по улице?

Вдруг возле дома остановилась маршрутка, и из нее ловко выпрыгнул соседский мальчик Артурик, который приехал из города. Он поступил на факультет физического воспитания и уже в сентябре начнет учиться на первом курсе. «Как быстро дети растут, — подумал Сосланбек. — А как будто вчера еще праздновали его рождение, неужели и я так быстро старею?..»

— Здравствуйте, дядя Сосланбек, — поприветствовал Артур соседа.

— Будь здоров, дорогой! Присядь со мной и расскажи, как твои дела.

Артурик охотно рассказал, как он сдавал экзамены, как из-за одной четверки по биологии чуть не оказался за бортом университета, с какой благосклонностью отнеслась к нему приемная комиссия…

— Эх-х! Значит, повезло тебе! А вот мне когда-то не повезло. И тогда в жизни не было справедливости, а сейчас тем более, люди забыли о ней напрочь.

А дело было так. Когда Сосланбек учился еще в десятом классе, в школу пришел новый учитель физкультуры, выпускник университета, и звали его Лазарь Харитонович. Все сразу влюбились в него. Ладный такой, с военной выправкой. Когда он предстал перед строем в спортивном костюме небесно-синего цвета и бело­снежной спортивной обуви, у учеников перехватило дыхание. А когда он еще скомандовал: «Становись! Равняйсь! Смирно!» — всеми овладел какой-то внутренний восторг. Стало ясно: этого учителя придется слушаться беспрекословно. Сосланбек периферическим зрением увидел глаза Залины, с которой еще в пятом классе решил связать свою судьбу. В них было обожание, и тогда он твердо решил, что кровь из носа, но он станет таким же, как Лазарь Харитонович.

С тех пор он начал усиленно заниматься физическими упражнениями. Каждое утро бегал пять километров вверх и вниз по речной дамбе на краю села, сбегал с других уроков и просился на физкультуру. Потом одноклассник Коля где-то раздобыл перефотографированную копию учебника по атлетической гимнастике. И по вечерам в спортзале он тренировался — иногда с друзьями, но чаще один, — выполняя упражнения с отягощением и без. Одним словом, набирал физическую форму.

Пролетел последний школьный год. Все стали выбирать себе, вернее, родители своим детям, вузы и факультеты, а Сосланбек его давно уже выбрал и шел уверенно к цели. Как положено, сдал документы, и вот уже первый экзамен. Надо сказать, в селе каж­дое событие — достояние общественности. Пришли друзья, чтобы проводить на экзамен. Конечно, не обошлось и без спиртного тайком от взрослых, потом позднее гуляние… В результате Сосланбек успел поспать лишь в утреннем шестичасовом автобусе и, полусонный, сел за экзаменационный стол, предварительно вытянув билет. Пока отвечали другие, невыносимо хотелось спать, одно только радовало: вопрос в билете был простой.

— Молодой человек, вам плохо? — услышал он голос экзаменатора, который его уже приглашал отвечать.

— Извините, профессор, я ночью дежурил вместо отца, который сторожит колхозные склады, подменил его и немного не выспался.

— О-о! Уважаю, — сказал экзаменатор. — Вы, видно, хороший, воспитанный сын, однако вернемся к экзамену. Читайте вопрос билета.

Сосланбек поднес бумажку к глазам и громко произнес:

— Работа сердца.

— Хорошо, — сказал экзаменатор. — А почему вы, молодой человек, ничего не написали?

— Потому что знаю ответ на вопрос, у нас по биологии была лучшая, заслуженная учительница республики, Тамара Николаевна.

— Прекрасно! Ну и как работает сердце?

— Ха! А кто этого не знает: тук-тук, тук-тук!

Что после этого произошло, Сосланбек не смог осознать ни тогда, ни до сих пор. Этот добрый, вежливый экзаменатор вдруг превратился в монстра. Он придвинул свое покрасневшее лицо к уху экзаменуемого и прошипел:

— Вон отсюда, и чтобы духу твоего здесь не было! — При этом вывел «неуд» в экзаменационном листе.

В недоумении Сосланбек встал и пошел к выходу. Прежде чем толкнуть дверь, приложил ладонь к сердцу, так и есть: тук-тук… Только в коридоре, после расспросов других абитуриентов, что и как там было, Сосланбек понял: его специально завалили, потому что это место было уже предназначено для сынка какого-нибудь начальника.

— Эх-х, Артурик, вот так в один миг рушатся все планы и надежды! И вот я сторожу склады, а тебе повезло.

— Эй, иди ужинать, зови и Артурика, — раздался из кухни голос Залины.

ЦЕНТ

Цент, конечно, по общепринятым меркам был человеком никудышным. Ни форма его, ни тем более содержание не соответствовали нормам среднестатистического гражданина. Полутораметрового роста, в своем неизменном кепи типа «аэродром», в накинутом на плечи потертом пиджачке, он целыми днями на корточках просиживал возле старого автовокзала на углу улиц Кирова и Энгельса (сейчас эти улицы носят имена бывших руководителей района), читал номера проезжавших машин, «стрелял» сигареты и деньги у прохожих.

Цент — это кличка, а имени его никто не знал, кроме домочадцев и близких родственников, да и те называли его просто Цент. Кличка прилипла к нему потому, что люди считали его не полноценным, а сотой долей чего-то — наверное, нормального человека. Патологический лодырь, любое занятие общественно-полезным трудом воспринимал как личное оскорбление, никогда ничего путного не делал в жизни. Говорят, у него была какая-то липовая справка о «недостаточном поступлении кислорода в мозг», которая позволяла ему и в советские времена тунеядствовать и даже получать какую-то мизерную пенсию.

Он относился к той категории «редких» людей, которых называют придурками. Они есть в каждом селе, районе, городе. Им позволяется и прощается все: говорить открыто как неправду, так и правду, совершать поступки, за которые другой человек подвергается общественному суду. Они лишены права давать оценки, их слова воспринимаются как тявканье собаки, мяуканье кошки или кваканье из лужицы. Цент был представителем очень почетной фамилии, в которой были и ученые, и управленцы на высоких должностях, и просто передовики тогдашнего социалистического труда. Но в семье не без урода, а в фамилии тем более.

Взрослые парни любили над ним потешаться, поили его дешевым плодово-ягодным вином, украденным со знаменитого тогда Урсдонского пищекомбината промышленника Тараса Кибизова.

Надо признать, что Цент был не совсем без таланта. Он обладал поразительной способностью имитировать звуки, жесты, копировать людей, животных и даже неодушевленные предметы. Вряд ли это было связано с интеллектом. Говорят, попугаи очень глупы, а способность говорить дана природой, как, например, способность хамелеона менять цвет, и это никак не связано с умом. Понятия не имея об иностранных языках и о музыкальной грамоте, он с пора­зительной точностью воспроизводил песни Джона Леннона и Пола Маккартни, услышанные из магнитофонов «Романтик» или «Весна», которые тогда были только у «продвинутой» молодежи. Пел арии модной в то время рок-оперы «Иисус Христос — суперзвезда», с большой схожестью подражал Джимми Хендриксу и изображал его головокружительные соло, терзая в руках воображаемую гитару немецкой фирмы «Фендер». Цент пел индийские, арабские, турецкие песни. Но с особым упоением и к радости той категории молодых людей, которые успели побывать по ту сторону колючей проволоки, Цент, состроив невероятно жестокую бандитскую физиономию, исполнял любимую песню всех урок Советского Союза и его окрестностей: «Ты зашухарила всю нашу малину и перо за это получай…» — аккомпанируя себе на спичечном коробке.

Но не это было его главной страстью. Смыслом его никчемного существования, альфой и омегой его ничтожного бытия было, как говорил Владимир Ильич Ленин, «самое важное из искусств» — кино. Он не просто смотрел фильмы, он проживал их, запоминал до мельчайших подробностей слова и действия киноперсонажей, цитировал наизусть монологи Жана Маре и Алена Делона, знал, на какой минуте Амита Бачан чем и куда ударил своего противника и даже мог все это наглядно продемонстрировать. Цент посещал все сеансы в дигорском кинотеатре «Дружба». Денег на билет у него никогда не было, но сердобольная билетерша и одновременно контролерша тетя Аза пропускала его в зрительный зал без билета, но при этом слезно просила его не кричать и не сорвать киносеанс. «Что вы, — божился Цент, — честное благородное слово, я давно завязал с этим грязным делом!» Надо сказать, что кричал он не из хулиганских побуждений. Он настолько вживался в происходящее на экране, что забывал, где находится, отсюда и крики, и сорванные сеансы. Чаще всего сами зрители выдворяли его на улицу, где он еще некоторое время продолжал жестикулировать и вести диалог с киногероями.

В тот душный вечер 29 июля 1975 года привезли художественный фильм про наших родных индейцев — «След Сокола». В Дигоре было три культурно-массовых заведения, не считая еще и развлекательного — ресторана «Урсдон». Районный Дом культуры пустовал: не было никакого концерта, и даже знаменитый ансамбль «Кафт» не проводил репетицию. Рядом с Домом культуры находился некогда лучший в России шахматный клуб имени его основателя и энтузиаста Бориса Хутиева. Там в духоте и табачном дыму сидело несколько самых «отъявленных» любителей «четырех коней». Основной народ толпился возле кинотеатра, к великой радости его замечательного директора Бориса Кадохова. Все с нетерпением ждали начала сеанса.

Наконец зал заполнился, погасло освещение, и началось действо. На экране разворачивались драматические события. Сначала бледнолицые убили сына индейского вождя Тушунги Витки. В ответ отряд индейцев под командованием своего бессменного вождя Гойко Митича разгромил салун, где развлекались белые колонисты. Ответным ходом бледнолицых было сожжение индейского селения. Когда немного опоздавший Гойко Митич, он же Зоркий Сокол, со своими воинами увидел сожженные вигвамы, разбросанные мертвые тела стариков, детей и женщин, он высоко над головой поднял свой неизменный винчестер и бросил клич своим воинам: «Мы едем в Санта-Рита!..» В зале стояла мертвая тишина. Многие плакали из жалости к нашим краснокожим братьям, другие — из-за чувства несправедливости; все ждали картины возмездия. И вдруг в тишине зрительного зала раздался истошный крик: «Мы тоже — в Санта-Рита!»

Киномеханик Марат тут же выключил свой аппарат, загорелся свет, а в зале, стоя лицом к зрителям и спиной к экрану, в одной руке с воображаемым винчестером, а в другой с револьвером системы «Смит и Вессон», Цент пламенно призывал всех немедленно седлать коней, брать оружие и скакать в Санта-Рита, чтобы жестоко отомстить бледнолицым шакалам за жизнь и поруганную честь наших индейских братьев и сестер. Когда прошла оторопь, все увидели зловещую фигуру Пушки, который, пробираясь сквозь ряды, направился к Центу.

Но здесь позвольте сделать отступление, чтобы понять, кто такой был Пушка. Конечно же, это кличка милиционера, который в тот злосчастный вечер дежурил в кинотеатре. Пушка, как и Цент, с малолетства не любил сельскохозяйственный и любой другой производительный труд и, чтобы не крутить хвосты коровам на ферме родного колхоза «Знамя Ленина», устроился в местную милицию. Он был из соседнего села, а, чего скрывать, жители окрестных сел всегда неприязненно относились к дигоринцам, как сельские относятся к городским — за то, что те были цивилизованнее и жили в более комфортных условиях. В Дигоре уже была вода в каждом дворе, газ, канализация; у многих ванные комнаты и даже, страшно сказать, унитазы прямо в домах, что было непостижимо уму сельского жителя. А Пушка ненавидел еще за насмешки над ним и унизительную кличку.

Пушка был высок ростом, фигура его напоминала контейнер, поставленный на попа. Дисгармонию вносила маленькая голова, не сочетавшаяся с огромной тушей: видимо, она не развилась и имела неправильную форму. Однако выход был найден — недостаток скрывала огромная фуражка, сшитая на заказ, которая своей величиной вызывала внутреннее недовольство начальника. У нас ведь как, у начальника все должно быть больше, чем у подчиненных. Обладая недюжинной физической силой, Пушка служил неким тараном в милицейских операциях. Когда случалась драка или другое нарушение общественного порядка, Пушка первым вклинивался в толпу, рассеивал ее, вытаскивал зачинщиков и тут же водворял их в третью камеру, которая, как известно, находится в Дигорском ОВД.

Еще надо отметить, что понятия «культура» и «Пушка» находились на разных полюсах не то что планеты — пожалуй, галактики, а точнее, целой вселенной. Особенно невозможно было находиться рядом, когда он ел и пил. Я это знаю потому, что он иногда заходил к нам, чтобы опрокинуть пару-тройку стаканчиков отцовской арачишки (самогона). Моя бабушка была родом из того же селения, что и Пушка, и поэтому он считал нас своими. Я стоял рядом с ним с фарфоровым кувшином и периодически наполнял его стакан. А он громко чавкал, хлюпал, вытирал жирные губы рукавом и при этом беспрестанно говорил. Из его рта вылетали кусочки пищи, наиболее крупные из которых он подбирал рукой со стола и отправлял обратно в рот. Меня, мальчишку, очень удивляло, почему этот взрослый «дядя Степа» позволяет себе то, за что я был бы сурово наказан. И еще надо сказать о том, как он пил. Не так, как мы с вами, взяв рюмку тремя пальцами, при этом непременно оттопырив мизинец, просто поднеся ее ко рту и проглотив содержимое. Пушка поднимал «бортовой» граненый стакан высоко над головой, выливал половину в свой «корытообразный рот» (тут я должен признаться, что эпитет «корытообразный рот» я позаимствовал у Ивана Бунина из книги «Окаянные дни», где он таким образом описывает рот Владимира Маяковского, которого, судя по всему, нобелевский лауреат ненавидел всей душой), проглатывал и после секундной паузы отправлял за первой половиной вторую.

Но я слишком отвлекся. Вернемся в зал, где, на мой взгляд, совершилась большая несправедливость. За одно и то же деяние Гойко Митичу — всенародная слава, любовь и гонорары, а бедный Цент подвергся аресту. Пушка добрался до Цента, схапал его своими огромными ручищами, как агрегатами зерноуборочного комбайна, вынес на улицу (веса в бедном Центе было не больше, чем в мешке с дустом), поставил его на «копыта», пинками погнал через городскую площадь, где на соседней улице Ленина расположено местное отделение внутренних дел (в простонародье — ментовка), и водворил его в третью камеру: как войдешь — направо в конце коридора. Центу не повезло вдвойне. Дело в том, что дежурным офицером в тот вечер был тоже не местный, лейтенант по кличке Гогуз (индюк), которую ему влепили за его важную походку. Маленького роста, невзрачный и кривоногий… Милицейская форма на нем смотрелась как на корове седло. Но зато сколько важности он на себя напускал и был несказанно горд, что он единственный из села был в то время пусть и младшим, но офицером милиции. Недостаток в росте он восполнял высоко поднятой головой и задранным носом, остроумные дигоринцы незамедлительно наградили его кличкой, за что он тоже их ненавидел. Если бы в этот вечер в отделе дежурили местные милиционеры, Цента бы просто отвезли домой и сдали домашним, а нам бы сейчас не о чем было писать.

На следующее утро после скудного завтрака, короткого суда и ареста на пятнадцать суток за нарушение общественного порядка Центу в руки дали ведро, тряпку, швабру и очертили фронт работы. Цент сначала хотел возмутиться, дескать, с ним так нельзя, ему западло, он в авторитете, но после того, как отхватил кулаком по горбу и ладонью по шее, он понял, что шутить с ним здесь никто не собирается.

Впервые в жизни Цент работал: мыл полы в ментовке, чистил отхожие места, погрузил лопатой в тракторный прицеп весь строительный мусор во дворе отдела. Но верхом позора было, когда его и других пятнадцатисуточников вывели мести улицы и площадь. Осознавать, что многочисленные прохожие видят тебя за таким позорным занятием, было невыносимо, ведь Цент сам себя считал авторитетом.

Но, как говорил один древний мудрец, все проходит. Прошли и долгие две недели заключения. В одно, уже августовское, утро Центу объявили, что он свободен. Выйдя из ворот ментовки, Цент жадно вдохнул воздух свободы, поднял голову и впервые по-настоящему оценил бездонную синеву неба. Странным показалось, что за две недели его отсутствия некоторые листья на деревьях успели пожелтеть, а протекающая по улице канава как-то по-особенному приятно журчит… Но было не до сантиментов. В нем клокотала злость, чувство мести жаждало реализации, и он тут же приступил к осуществлению плана, который вынашивал долгими ночами в заключении.

Напротив Дигорского ОВД располагается здание местного почтового отделения, обнесенное высоким побелённым забором. Кент проник во двор почты, нашел возле кочегарки кусок угля и со стороны улицы стал выводить на белом заборе огромными буквами «МИНТЫ КАЗЛЫ». Но только он дошел до буквы Ы, как чья-то тяжелая рука легла ему на плечо и сжала так, что чуть не сломала его куриную ключицу. Над правым ухом он услышал знакомый и до тошноты ненавистный голос Пушки: «Мæнмæ гæсгæ, мидæгæй дæ зæрдæмæ фæцыдæй»³. Через несколько минут Цент опять сидел в третьей камере, которая, как теперь известно всем, находится в Дигорском ОВД: как войдешь — направо в конце коридора.

ОГОНЕК У ДОРОГИ

Случилось мне как-то раз возвращаться из Минеральных Вод, куда я ездил для проведения третьего техобслуживания автомобиля, который был куплен там три года назад. По правде говоря, водитель я никакой, как говорится, тепличный, и не собирался ехать так далеко, но позвонил менеджер Андрей и сказал, что для пущей надежности последнее гарантийное обслуживание надо провести именно у них в автосалоне, где была приобретена машина. Прибыл я туда, как договорились, в четыре часа дня, встретил меня тот же Андрей и с виноватым видом сказал, что придется подождать ввиду большого наплыва клиентов, что мастера не успевают. Предложил мне посидеть на диване в салоне, угоститься кофе из автомата, а еще лучше взять такси и проехать в город, погулять и познакомиться с его достопримечательностями. Из всего этого я сделал заключение, что мое пребывание здесь затянется, домой придется ехать в темноте. Так и случилось: выехал я в десятом часу и, уже подъезжая к административной границе Кабардино-Балкарии, вдали увидел стоящий на обочине грузовик, а рядом огонек и тень человека, который «колдовал» над газовой горелкой. Я хотел проехать мимо, но в свете фар увидел номерной знак 15-го региона и в последний момент остановился. Водитель КамАЗа поднялся мне навстречу, и я узнал в нем своего односельчанина Таймураза, который уже давно жил во Владикавказе и, как оказалось, до сих пор, а ему уже за семьдесят, работает дальнобойщиком. После короткого приветствия Таймураз с радостью пригласил меня присесть к огоньку, любезно предоставив раскладную алюминиево-брезентовую табуретку.

— Посиди немного со мной, десять-пятнадцать минут ничего не решают. Я как раз разогрел тушенку, поужинай со мной, не побрезгуй. Тушенка настоящая, не какое-то коровье вымя в собственном соку. Беру у военных, настоящее мясо, если понадобится, я скажу, где купить.

Чувства голода у меня не было, но с утра кроме стаканчика суррогатного кофе ничего не ел и не пил, и я принял предложение. Конечно, я спросил, что с машиной и чем я могу помочь: может, съездить куда надо…

— Нет, — ответил старый водитель, — мотор застучал, ты мне никак не можешь помочь, я уже позвонил час назад на предприятие, оттуда выслали тягач, думаю, часа через два-три будет здесь.

Да, действительно, помочь с застучавшим мотором я ему не мог — сам толком не понимал, что могло произойти с двигателем и почему он перестал тянуть машину. В лучшем случае мог утешить словом.

— Ну, ничего, постучит немного и перестанет, разве это беда? А все-таки я тебе очень рад, — продолжал старый, — что ты просто остановился, оказал мне большую моральную помощь. Плохо человеку, когда он один на один со своей неприятностью, бедой это я не могу назвать, потому что за свою более чем сорокалетнюю работу дальнобойщиком ломался десятки раз и не на такой трассе, а в глухомани, где до ближайшего жилья сотни верст. Однажды в Оренбургской области у нас рассыпалась в степи коробка передач, и что ты думаешь? Сняли в полевых условиях и починили так, что до ближайшего населенного пункта смогли доехать. Помню, одних гаек и болтов было целое ведро, так надо было еще не забыть, какая гайка откуда.

Я всегда знал, что работа водителя нелегка и что расхожее мнение о том, что эти дальнобойщики деньги лопатой гребут, почем зря, ошибочно. Таймураз, как будто прочитав мои мысли, продолжал:

— Бахуæрунмæ нæ бæззуй нæ къапек⁴. — Протягивая мне банку разогретой тушенки, хлеб и вилку, он вдруг серьезно сказал: — А ты будь добрым всегда, в злости нет ума.

Ого, подумал я, это уже чистой воды философия! Кто-то из Рерихов писал: «Зло — это высшее проявление глупости». И тут простой водитель сформулировал своими словами то же самое.

— Я много зла принес людям, многих обидел, особенно в молодости: кого словом, кого неправильными действиями, а кого откровенным мордобоем, и только с возрастом понял, что каждый мой злой поступок уничтожал меня самого изнутри. Со временем я стал понимать, что каждый такой поступок — это проигрыш. Ты не поверишь, сколько времени я провожу один на трассе! Часами сижу за баранкой, курю и ворошу прошлое в памяти. А это копание в себе не приводит ни к чему хорошему и влечет за собой не только психические, но и физические болезни: язвы, диабет и всякие злокачественные опухоли. Я бы в поговорке «в здоровом теле — здоровый дух» поменял местами слова, поставив на первое место «дух», а уж потом «тело». Человек, у которого совесть чиста, душа спокойна, который по возможности не испытывает стресс, как правило, обладает хорошим физическим здоровьем. А еще не надо принимать никаких решений, когда ты зол. Любое решение, принятое в злости, ошибочно. Злость поссорила меня со многими друзьями, а всего-то надо было не рубить сплеча, остыть и найти правильное решение.

Апрельский вечер был чуден! Я сидел возле газовой горелки десять минут, а уже получил огромный объем информации и почти научных выводов. Да, тушенка была хороша, и хоть я не привык в такой поздний час быть далеко от дома, но, признаться, было хорошо и уютно возле огонька газовой горелки и в компании старого водилы-земляка. Один раз подъехала патрульная машина автоинспекции, спросили, что случилось и чем помочь. Но, выслушав краткое объяснение, вскоре удалились. Таймураз предложил мне стакан чая и продолжил философствовать.

— Вот ты мне скажи, кто-нибудь из известных в истории злодеев был счастлив или остался без наказания?

Перед глазами промелькнули образы исторических злодеев — от Калигулы и Нерона до современных персон аналогичного толка…

— Да, все они плохо кончили. Все когда-нибудь возвращается: и зло, и добро. Если посидишь еще со мной, расскажу тебе конкретный случай из своей жизни, после которого я стал почти верующим. Это было еще во времена Советского Союза. Довелось мне на своем КамАЗе отвезти какой-то государственный груз в Киргизию. Туда доехал нормально: заказчик принял груз, оформили быстро бумаги, и я на радостях, что обошлось без волокиты, поспешил домой. Но, как оказалось, радость моя была прежде­временной — дорога домой заняла больше года. На обратном пути меня остановила легковушка, из которой вышел мужчина — киргиз, внешне весьма порядочный, хорошо одетый и с грамотной речью. Он предложил мне доставить в его село партию арбузов. Я, узнав условия сделки, согласился. Во-первых, было по пути, а во-вторых, лишние двести рублей мне бы не помешали. Напомню, что это была целая месячная зарплата среднего рабочего. Пока загружали машину, я перекусил в дорожном кафе, и мы поехали. Ехать надо было километров сто с лишним, но клиент предупредил, что к кишлаку, куда мы ехали, надо будет сделать небольшой крюк. Крюк действительно был небольшим, но занял больше времени, чем движение по трассе, было страшное бездорожье, и на этом бездорожье меня поджидала опасность. Нет, ДТП не было, но, едва мы съехали с трассы, за моей машиной пристроилась патрульная машина и остановила меня. Мой клиент, который до этого уверял, что с дорогой все сам уладит и договорится с гаишниками, вдруг молниеносно исчез, и я остался один на один с законом. Все бы ничего — можно было бы откупиться за арбузы, но при обыске выяснилось, что арбузы служили лишь прикрытием: под ними в кузове было спрятано ворованное оборудование для пищевой промышленности. Дальше — короткое следствие и два года общего режима в Киргизии. Отбывал срок в лагере недалеко от города Ош. На зоне сразу рассказал все о себе, сообщил, что после отсидки намерен вернуться домой — одним словом, прошел обычную процедуру проверки и стал числиться «мужиком». В заключении тоже люди живут и, как везде, не любят хитрых и изворотливых, не терпят, когда человек корчит из себя больше, чем есть на самом деле. Я вел себя достойно, делился тем малым, что получал с воли. Тогда я был физически крепким и справлялся с самой тяжелой работой. Вначале меня определили в бригаду, которая сколачивала деревянные ящики, но, после того как на пилораме бревном покалечило одного заключенного, меня перевели на лесопилку, где я и работал до самого освобождения. В местах лишения свободы ничего, как правило, не происходит и любая новость или неординарное событие вызывает всеобщий интерес. Таким событием бывает, когда привозят новую партию осужденных бедолаг. Как-то в барак привели новеньких, и началась проверка. Среди прочих я обратил внимание на мальчика — конопатого, лопоухого, с синими, очень испуганными глазами. Сразу подумал, слабый и молодой, не выстоит. Мне стало жалко его, и после нескольких вопросов попросил у сидельцев, чтобы он занял освободившуюся «шконку» надо мной, пообещав присмотреть за ним. Вася оказался, как я и думал, очень смышленым малым. Не боялся работы, слушался и с уважением относился к старшим. Я ему внушил, что здесь нельзя фальшивить, все равно узнают в замкнутом пространстве, чего ты стоишь. Не следует также просить и, упаси тебя боже, воровать, и тогда тебе нечего бояться, в противном же случае твоя жизнь превратится в ад. Вася был безмерно мне благодарен — это читалось в его преданном взгляде. Если не знал, как поступить, всегда меня спрашивал, рассказал, за что попал сюда: подломили киоск с пацанами, денег там не было, но унесли какие-то продукты, сладости. Так дни следовали один за другим, и вот в одно майское утро пришел начальник отряда и сказал, что меня срочно вызывают к «хозяину» зоны. Вой­дя в кабинет, я, как положено, представился, назвал статью, но «гражданин начальник» с улыбкой перебил меня:

— Ладно, ладно, забудь про это! С этого момента можешь обращаться ко мне «товарищ майор». За хорошее поведение и работу твое прошение об условно-досрочном освобождении удовлетворено. Ты свободен. Даю полчаса попрощаться и собраться.

Помню, что я не шел в барак, а летел, порхая. Не могу описать свои чувства, они были разные. Конечно — радость свободы, а с другой стороны, привык к людям, до сих пор они мне снятся, снится и лагерная обстановка, цеха, клуб… С закрытыми глазами бы нашел каждый уголок на территории. Когда сообщил в бараке о своем досрочном освобождении, почему-то обрадовались даже те, с кем я не дружил, а Вася подошел ко мне и, взглянув снизу вверх своими влажными от слез глазами, произнес:

— Как же, дядя Таймураз, я без вас буду?!

Тому минуло лет тридцать. Так вот, я вернулся домой, сел опять на КамАЗ, кормил семью, растил детей. Из памяти время вытравило все события давно минувших дней. Наступили так называемые «лихие» девяностые. Да, они были нехорошие, часто опасные: разгул бандитизма, на дорогах орудовали многочисленные банды грабителей. Это было время, когда началось имущественное разделение в обществе. В одночасье страну накрыла волна безработицы. Еще вчера уважаемые люди, на ком прежде держалось общество, — квалифицированные рабочие, инженеры, представители элиты, — теперь вынуждены были рыться в мусорках, собирать бутылки и, в лучшем случае, торговать на рынках чужими товарами. После того как отменили монополию государства на алкоголь, буйным цветом расцвели многочисленные водочные цеха. Сметливые люди сообразили, что мешать спирт с водой в этой стране выгоднее, чем производить технику, автомобили, развивать высокотехнологичное производство. Для нас, камазистов, наступило золотое время. Осетия стала крупнейшим производителем водки, а сбыт в такой большой стране, как Россия, был бешеный. Вначале я возил чужую водку и получал за это хорошие деньги. При советской власти о такой зарплате я и мечтать не мог. Но змей-искуситель коварен, и вскоре я решил: хватит работать на чужого дядю, пора самому покупать водку и возить в разные регионы. Собственно, и покупать ее не надо было. Водки в республике производилось столько, что ее негде было хранить. Заводы охотно отдавали ее под реализацию, то есть возьми, а когда продашь — верни стоимость, которая была намного ниже той, по которой ее реализовывали. Дороги были, конечно, опасные, но в милиции создали специальную структуру, которая сопровождала грузовики. Понятное дело, охране надо было платить, но, с другой стороны, без охраны нельзя было выехать даже на километр за территорию нашей республики… Но я заболтал тебя воспоминаниями о том времени, — продолжал Таймураз. — А к чему это я начал рассказывать? А! Да! О том, что все возвращается — и добро, и зло. Таким образом, начал я возить водку, но уже на других условиях. Конечно, на всем экономили — например, в колонне вместо троих водителей-дублеров был один, да и на многом другом. Короче, загрузил я как-то три КамАЗа с прицепами, и отправились мы в Калининградскую область. Все шло по плану. Доехали уже поздним вечером, нашли точку сдачи продукции. Нас встретили люди, разгрузили на складе, и уже ближе к полуночи мы поставили машины не стоянку и отправились в гостиницу. Деньги и документы нам обещали принести туда. Но ни на следующий, ни через день никто не появился. Я стал волноваться, взял такси и с одним из водителей отправился на склад, где нас разгрузили. Там мы застали сторожа, который сказал, что во время его дежурства здесь никто ничего не разгружал. Позже нам удалось проникнуть на склад, который оказался совершенно пустым — никакой водки здесь не было. Невозможно представить ужас, который меня охватил. Такое состояние, как будто внутри тебя заведенное взрывное устройство и сейчас оно взорвется. От сильного переживания я вдруг обессилел: ноги подкосились, а все тело обмякло. По пути в гостиницу я перебирал в уме все имущество, что у меня есть. Ну, продам квартиру и машину, есть еще земельный участок и кое-какие накопления… Но всего этого не хватит, чтобы погасить и десятую часть долга. Я перестал есть — кусок не лез в горло. В общем, было состояние медленного умирания на почве нервного стресса. Не зная, что делать и кому жаловаться, я, обессиленный, пролежал до вечера и всю ночь почти неподвижно, глядя в потолок. Утром, понимая, что надо что-то делать, я вышел в город, и улица привела меня в морской порт. А надо сказать в нескольких словах, что такое порт. Это огромное предприятие с подъемными кранами и сотнями тысяч морских контейнеров, которые находятся в постоянном движении: загружаются, разгружаются, перегружаются. В них масса самых разных грузов: продукты, различные машины, контрабанда — всего не перечислишь! Порт — градообразующее предприятие, которое кормит город и всю область. Поэтому начальник порта главнее, чем первый секретарь обкома, мэр города и мэры всех городов области вместе взятые. Конечно, мой груз по сравнению с портовыми был каплей в море, но эта капля была моей, а портовые грузы — нет. С такими мыслями я шел куда глаза глядят. Вдруг боковым зрением я увидел «стайку» молодых людей, которые шли мне навстречу. Видно было, что это какой-то босс со своей свитой — телохранителями и шестерками. Они что-то громко обсуждали. В середине шел типичный новый русский тех лет, одетый, как водилось, в краповое пальто, весь в цепях, а на растопыренных пальцах блестели перстни с брильянтами. Когда мы поравнялись, я отступил в сторону, чтобы меня ненароком не зашибли. «Стайка» прошла мимо, и вдруг тот, в перстнях, остановился, обернулся, и мне показалось, что лицо его стало каким-то естественным, на минуту куда-то делся форс. Он быстрым шагом подошел ко мне и дрожащим голосом произнес:

— Дядя Таймураз, это вы?!

Я грешным делом подумал сперва, что чем-то им не понравился и будут бить, но когда услышал свое имя, удивился и спросил:

— А ты кто и откуда знаешь мое имя?

— Я Вася, помните зону в Киргизии, вы меня тогда фактически спасли. Я Вася, рыжий Вася… — Он второпях, сбиваясь от волнения, начал рассказывать эпизоды из той жизни, чтобы я его скорее узнал. — Какими судьбами здесь, почему вы какой-то потерянный?

Его окружение стояло поодаль и недоумевало, чем этот случайный бродяга привлек внимание их шефа. Наконец Вася сбросил душевный трепет и сказал, что о делах поговорим потом, а пока хочет угостить человека, которому пожизненно обязан. Подкатила роскошная машина, и через полчаса мы уже сидели за столом в огромном особняке на окраине города. Не было никакого аппетита после пережитого стресса. Наконец обед закончился, и мы ушли в другую комнату.

— Ну, теперь расскажите, какая у вас проблема, — взял быка за рога Вася.

Я вкратце изложил все. Вася подумал и сказал, что ему нужно до вечера изучить вопрос, а завтра утром сообщит результат. Предложил переночевать у него, но я отказался, сказав, что в гостинице остались мои компаньоны, которые черт знает что подумают, если не вернуться в гостиницу. Та же машина отвезла меня, и надо было видеть лица моих водителей, когда я вышел из шикарного лимузина и направился в номер. Утром ровно в девять в номер ко мне постучался какой-то человек и сказал, чтобы мы ехали в Москву, на Варшавское шоссе, где через три дня к нам подойдут люди и рассчитают полностью. Делать было нечего, других вариантов не было. Через три дня мы ждали, как нам было сказано, на Варшавке, но в этот день никто не появился. На душе опять стало тошно, но вдруг кто-то из наших крикнул, что ищут именно меня. Подошли двое, удостоверились, что Таймураз — это я, потом вручили мне саквояж с деньгами и передали от Васи совет, что деньги не стоит везти с собой в машинах — лучше отправить одного человека с сумкой самолетом.

В беседе с Васей я не спросил, кем он стал и как достиг такого влияния и благополучия, а поинтересовался у незнакомца, принесшего деньги. Тот объяснил мне, что Василий Алексеевич очень влиятельный человек. Без его ведома никакие грузы не поступают в город, а по совместительству он еще зять начальника порта. Теперь ответь мне: все, что я тебе рассказал, было случайностью? Не знаю, как ты, а я с тех пор уверен, что все возвращается к человеку — и добро, и зло.

За разговором не заметили, как пролетело время, и вдруг, спохватившись, Таймураз стал спешно прощаться со мной — вспомнил, что мне еще ехать далеко. Поблагодарив его за ужин и науку, я сел в машину и поехал своей дорогой, домой. Но по пути со мной случился еще казус, который я до сих пор не могу вспоминать без смеха над собой. Тысячу раз себе говорил, что нельзя в пути думать ни о чем, кроме дороги. Подъезжая к Нальчику, я в темноте по ошибке въехал в город, а следовало бы ехать по объездной. Еду я, значит, еду, а приехать никуда не могу, прямо чертовщина какая-то! Наконец за стеклом замелькала канатная дорога, и я увидел огромную голову нарта Сосруко в шлеме. Это был Долинск, куда привела меня ошибка на въезде. Глубокая ночь, на улицах — ни души. Хоть бы одну загулявшую пару встретить, чтобы спросить дорогу. Я развернулся и двинулся в обратном направлении. Доехал до какого-то перекрестка с круговым движением, посмотрел по сторонам и поехал не по кругу, как положено, а срезал путь по встречной полосе — буквально тридцать метров. И тут же сзади засверкали красно-синие огоньки патрульной машины. Ну, думаю, влип по полной, тем более что был наслышан от тех же камазистов о свирепости кабардино-балкарских гаишников. Подошел младший офицер и, как водится, попросил документы. После проверки он спросил о цели пребывания в Нальчике. Я сказал как есть: был на ТО в Минводах, на обратном пути заблудился в Нальчике и не могу выехать на осетинскую трассу. Инспектор недоверчиво посмотрел на меня и спросил, не пьян ли я. Поняв, что нет, вернул мне документы и удивился: как трезвый человек мог заблудиться в Нальчике. Ему легко говорить, он в родном городе.

— Следуйте за нами, — коротко приказал он.

Я последовал за гаишниками, и меньше чем через пять минут меня вывели на трассу, где уже трудно было заблудиться.

— Поезжай прямо! — крикнул инспектор и махнул вперед рукой.

Потом он еще что-то сказал — судя по тону, явно не комплимент, но я уже воспринял это как пожелание счастливого пути.