Скоро утро, а я еще на баррикаде. Брр, какой жуткий холод; мне кажется, что я отморозил себе кое-что. Нет, только не это. Зачем тогда жить? Из глубины моей памяти всплывает задорное веснушчатое лицо моей любимой. На грязной подушке разбросаны ее длинные черные волосы. Бедняжка дрожит в холодной постели и ждет меня.
– Милый, ты скоро? – спрашивает она, выбивая зубами барабанную дробь. – Иди ко мне скорей, а то у меня попка замерзла.
– Я поцелуями отогрею твои сладкие булочки, – говорю я, путаясь в штанинах брюк. Наконец я скидываю с себя пропахшую костром одежду и ныряю к ней под рваное одеяло, где мы сливаемся в одно целое. Проходит минут десять, и она утомленным голосом говорит:
– Давай скинем одеяло… слишком жарко…..
Ну вот со мной все в порядке. Кровь забурлила во мне; заиграла. От одной мысли, что она есть, я радуюсь и с сожалением смотрю на своих озябших земляков. С опущенными головами они стоят вокруг костров и напряженно вслушиваются в тишину мрака. Им, наверно, некого вспомнить. Бедолаги. И вооружены они как худо. Одни ржавые двустволки на их сгорбленных спинах. Мне хочется сделать для них что нибудь хорошее. Сейчас я разгоню вашу печаль-тоску. Я высовываю свою двустволку из баррикады и разряжаю оба ствола в красный «Икарус». Знаю, у грузин горячая кровь. Они подтверждают это автоматными очередями, и наши оживленно отвечают им. Начинается перестрелка.
– Кто первый стрелял?! – раздается командирский голос. – Я же слышал, что пальнули отсюда!
– Я был первый, а что? – берет на себя кто-то мою «вину». – Где ты там прячешься в темноте?! А ну-ка покажись, раз ты такой смелый!
– А по-моему, это ты прячешься, свинья; да еще хрюкаешь! Давно хотел с тобой потолковать насчет тех денег!
– Какие еще деньги?! – орет командир.
– Те самые, что ты со своими дружками у Вечного огня собирал. Оружие на них хотел купить. Помнишь?! Где это оружие?! Я тогда свои последние деньги в это красное ведро положил!
После этого командирский голос затухает, а пальба усиливается. Рядом стрелявший мужик вдруг садится на корточки и начинает хрипеть. В руках у него моя мечта: карабин. Кажется, кроме меня, никто не заметил раненого. Зачем ему теперь оружие? Он уже завалился на мешки с песком и дрыгает ногами. Двустволку свою я закидываю себе на плечо, осторожно берусь за еще горячий ствол винтовки умирающего и тяну его на себя. Но тот вцепился в свое оружие мертвой хваткой и не отпускает его. Тогда я встаю ему на руки и силой вырываю винтовку. В темноте я не разглядел его лица. Тем лучше: не будет преследовать меня во сне. Вообще я стараюсь не смотреть на покойников. Но на войне это очень трудно делать; ведь рядом гибнут твои близкие и друзья.
Отлично. Кажется, никто не заметил. Теперь надо уносить отсюда ноги, и чем дальше, тем лучше. За мыслью следует действие, но по дороге меня одолевают сомнения. А что, если он остался жив? Тог