Перевод с английского Аркадия Золоева.
Предисловие автора. Послесловие Иосифа Бродского
Мне в этом видится ирония судьбы: книга моих стихов выходит на моей же родине… в переводе. В переводе на родной язык. Ирония, впрочем, неглубокая. Язык – по крайней мере, для меня – вещь второстепенная. Это – не ахти какой совершенный инструмент, употребляемый в процессе перевода духа в купюру слов. Если этот процесс определяет именно инструмент, то я – поэт английский. По духу, однако, т.е. по самому материалу, подвергающемуся переводу, мне ближе русская поэтическая культура.
Язык к тому же капризен и отвергает “чуждые” вкрапления. Дух терпимей: прощает многоликие сращения.
Свою поэзию я как раз считаю сращением английской речи с русским духом. В силу обстоятельств моей биографии я начала писать поэзию на английском. Произошло это по той нехитрой причине, что мир, существовавший непосредственно за пределами моего существа, озвучивался по-английски. Живи я тогда вместо Америки во Франции, я бы начала сочинять на французском. Язык, как и любая купюра, — ценность обменная. Заменимая. Вопреки ему – дух составляет наше естество. Его невозможно копить; нельзя и обменивать. Он выказывает себя в деяниях, а они, как водится, не нуждаются в переводе.
ЧТО НАС СТРАШИТ
Пугает нас не монотонность, —
Бессилие ее живописать!
Усилье немощное слов и склонность
Значенье прозябанию искать —
Ничто не объяснит и ничего не даст!
Лоскут за лоскутом — ты залатать
Судьбы прорехи смог бы: все пустое!
Узнал бы на ладони верный знак,
А память дали воскресила бы былого;
Ты смог бы жизнь сплотить, собрать по новой,
Но не услышишь шепот птиц в полете!
Все это ничего не может дать,
Все лишь – приманка, глупый розыгрыш,
Мой друг, а мы – в пролете…
РАВНОДУШИЕ
Я научусь мудро, просто жить.
Анна Ахматова
Я все оставила сегодня умирать:
Для прошлого и дней грядущих–новых;
Для дома, где сидишь, чтоб наблюдать,
Как мебель ловко подбирает пыль;
Как хлеб позавчерашний, обрастает
Корявой, тонкой кожицею мысль.
И сердце страха и смятения не знает…
ПОДРАЖАНИЕ РУССКИМ
Тоска опустошенья, пустоты —
Мы в ней не ищем, в ней нас не найти.
Сквозь жизни перископ мы утомленно
Глядим на мир — с тоской и раздраженно.
На полдороге к фразе громкий стон
Нечаянно твой шепот оборвет:
Лишь кажется тебе, что все пройдет,
Что ты – над суетой. Но это – сон,
Лишь сон, дружище, — станешь гончим псом,
А цель твоя – волчицы серой глотка.
Ты прыгнешь: Ах! – легко, победно, четко, —
Но рядом страх, и скачет смерть на нем!
О ЛЮБВИ
Я не имею Родины? Спасибо!
И языка родного тоже? Очень мило!
Слова, рождаемые мной, уже мертвы, —
Как град, под лавою и пеплом погребенный.
Но все же симметричны, но не новы,
И хаосу от них, наверно, больно,
И хаосу слова мои вредны.
Они нужны лишь Хроносу, увы,
Ведь в нем одержим верх, победу мы —
Рассеянно немного и смущенно.
Пусть не поймут меня превратно, ведь мои
Слова – не серп, фатально заостренный…
Но в будущем – я обращу свои слова
В не знающих ни цели, ни стыда,
Мысль обгоняющих, вдаль молнией летя.
Как плоть, скрывая вены и каркасы,
На белый грунт льняного полотна
Улягутся нейтральные тона
И ничего не значащие краски…
Я стану вновь собой – без ремесла,
Несуществующей мишенью — без копья,
Угрозой каждодневною без страха.
Не будет слез – лишится глаз зрачка!
Иисусом стану без Марии Магдалины;
Актером, изгнанным со сцены без причины;
Бревном, сплавляемым, лишившимся корней;
Ступнями, посиневшими от снега;
Мерцающей звездой без тверди неба;
Младенцем, слез не знавшим никогда;
Убийцей, в ночь уше